– А он точно бурят? – спросила я.

– Не знаю. Но по документам – родился в Улан-Удэ! И все работавшие этой вахтой уже улетели.

– Давайте позвоним в Улан-Удэ и выясним, добрался ли этот Баданов до дома, – попросила я.

Кадровичка посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

– А что случилось-то? – не удержалась она.

– Ничего. Просто нужно проверить, что все вернулись благополучно. Там с рейсами проблемы были.

– Связи уже два дня нет. Я могу вызвать, но разговор дадут через четыре дня, не раньше. Мне нужен запрос на вызов – я из своего кармана платить не собираюсь. И не факт, что связь восстановят. Я с Москвой не могу связаться, – пожаловалась кадровичка. – Если связи нет, то я и виновата! Принесете запрос, вызову. У меня и так тут проблем хватает, без всякого Баданова. Если на него жалобы, то я его и вызывать больше не буду.

Пришлось мне опять ехать в милицию. У Соловьева было больше возможностей.

– Даже не заходи, – замахал он руками, когда я появилась в дверях. – Слышать ничего не желаю.

– Юрка, надо только сделать один звонок. По твоим милицейским каналам. Сам же спать будешь спокойнее. – Я рассказала ему о том, что в поселке был еще один бурят из Улан-Удэ. – Ну, скажешь, совпадение? И возраст подходит. Почти. Давай позвоним. Я сама поговорю, ты только вызови!

Соловьев выругался и начал запрашивать звонок. Связь дали уже поздно вечером. Две минуты. Я попросила к телефону Баданова. Родственники ответили, что он на работе, на вахте, и еще не вернулся. Но ждут со дня на день.

– Ну вот! – обрадовалась я, положив трубку.

– Что – вот? Ничего еще не понятно. Этот Баданов может быть где угодно. Не обязательно у нас. Мог куда угодно улететь, – хмуро отозвался Соловьев.

– Ладно, давай ты объявишь Габу в розыск, и поехали к Зине. С соседями поговорим, может, они что видели или вспомнят. Поехали к Лариске, пусть ее девочки память напрягут. У нас два пропавших в один день бурята. Это уже странно, правда? Разве тебе не интересно?

– Ольга, ты чокнутая. Подписали бы протокол опознания, и я бы сейчас смотрел дома телевизор! Как ты мне надоела! Ладно, поехали…

Зина была уже в трауре – на голову повязала черную ленту и переоделась в черный балахон. Посреди комнаты на столе стояла фотография Габы с траурной ленточкой, рядом стопка водки и сверху хлеб. Зина то рыдала, то разговаривала с портретом, то кидалась к плите, чтобы сварить холодец для поминок. При этом не расставалась с маленькой кастрюлькой, из которой прихлебывала.

– Что там? – спросил Соловьев Шурика, который верно нес вахту, не оставляя свою начальницу.

Шурик пожал плечами. Мол, что там еще может быть кроме «клюковки»?

Зина была совсем пьяная. И если трезвела или думала, что трезвеет, то делала глоток из кастрюльки.

Соловьев хотел уйти незаметно, и ему это почти удалось, но Зина настигла его в прихожей и прижала к стене. Если бы повариха поднажала, от Юрки бы осталось мокрое место, так что безопаснее было не двигаться.

– Скажи мне всю правду, – с трагическим пафосом потребовала Зина. – Где его нашли?

– Зинуль, давай потом, а? Завтра? Да не он это! Вон и Ольга говорит, что не он. Не такой высокий, как твой Габа. А документы что? Их и подбросить можно. Уж поверь мне. Мы вон и в розыск Габу объявили. Найдем! Еще как найдем! Вот ты ложись, поспи, а проснешься, и все будет хорошо.

– Где? – пробасила Зина и вдавила свое декольте в грудную клетку Юрки.

– В общаге, у проституток, – прошептал начальник милиции.

– Убью, – сказала Зина и пошла к портрету, который шваркнула об пол. Водку из стопки выпила и хлебом закусила. – Пусть скажет спасибо, что умер. Я бы ему так просто не дала сдохнуть.

Тут, к счастью, подоспел Шурик и влил в свою начальницу еще «клюковки».

Прошло четыре дня. Зина была в надежных руках Шурика – стоило ей очнуться, он снова поил ее «клюковкой». А мы с Соловьевым снова дозвонились родственникам этого Баданова. Он так и не объявился. И Габа тоже числился в розыске. Ни того ни другого. По-прежнему два пропавших бурята на один поселок и один неопознанный труп. Юрка матерился и тоже не просыхал. На пятый день из Улан-Удэ приехали родной брат и племянник Баданова. Соловьев отвез их в морг. Они опознали часы и вроде как шрам на большом пальце правой ноги. Но не были уверены до конца. Однако протокол опознания подписали – Соловьев настоял.

На шестой день, учитывая, что с трупом надо было что-то делать, Юрка принял решение устроить похороны. По документам погибшим считался Баданов.

На кладбище, которое было устроено на пустыре, на выезде из поселка, прямо рядом с трассой, собрались все. Зина, все еще пьяная, кидалась на гроб в полной уверенности, что хоронит своего Габу. После очередного всплеска рыданий она проклинала покойного и обещала ему веселую жизнь в аду. Родственники, приехавшие из Улан-Удэ, были недовольны. Они считали, что хоронят брата и дядю, о чем уже сообщили всем другим родственникам – они согласились похоронить его в нашем поселке, но поминки их ждали в Улан-Удэ. Были и мы с Соловьевым, и верный Шурик. Скандала, естественно, избежать не удалось.

– Это мой Габа, что вы тут делаете? – кричала Зина на родственников Баданова. – Он умер, как собака, но я его жена! Я решаю, кто тут будет, а кто нет!

– Это мой родной брат, – убеждал Зину один из Бадановых.

– А чем докажешь? – ехидно интересовалась Зина.

– Шрам на ноге и часы, – отвечал родственник Баданова.

– А документы? – радовалась Зина тому, что последний аргумент остается за ней.

– Я же брат, что я, брата не знаю? – говорил родственник.

– А я – жена! Я сердцем чувствую! – возражала Зина.