Вадик сам не появился – пришел незнакомый парень и молча положил на стол пачку денег. Валя прорвалась через дыру в заборе и накинулась на меня:

– Что это? Откуда?

– Валя, хватит орать. Это тебе стол накрыть и жить дальше. Тут, я смотрю, и на ремонт хватит.

– Кто такие деньги дал? Сельсовет выделил?

– Считай, что сельсовет.

Валя заплакала. Она все поняла.

– Валя, стол должен ломиться. Покупай все самое лучшее. Не экономь.

– Так они сюда не приедут! – Валя продолжала плакать. – Это ж такой позор сюда важных людей приглашать! У нас же домик маленький, даже двора нет. А в доме их и посадить негде. Как они тут разместятся? Давай они к вам приедут? Или в редакцию?

– Нет, у вас накроем. Стулья у соседей возьмем. И пусть попробуют отказать.

– А если они не приедут?

– Приедут. Вот увидишь.

Утром в день приезда комиссии ворота у Вали не закрывались – соседки несли стулья, столы, пироги, зелень. Валя только вздыхала и прижимала к лицу фартук, утирая слезы. Появился даже Вадик, который торжественно заявил, что Валя завтра должна вернуться на работу и зайти в бухгалтерию, где ее ждет премия. Годовая. Как очень ценному сотруднику и ударнику производства. За многолетний, так сказать, труд. Валя стояла, онемев. Даже Мадина встала с кровати и не без интереса наблюдала за происходящим.

– Оля, что ты с ним сделала? – растерянно произнесла Валя.

Я засмеялась.

– Так, теперь нам нужно Мадину привести в чувство. И нарядить ее как куколку. Чтобы была образцово-показательная осетинская девушка.

– Я знаю! У нас есть! – воскликнула Валя.

Из шкафа она вытащила тот самый национальный костюм, который подарили за победу на смотре художественной самодеятельности. Вплели Мадине искусственные косы, дали осетинскую гармошку в руки и усадили под абрикосовое дерево. Она даже стоять не могла – похудела, одни глаза остались. И была такой бледной, что все любовались – бледная кожа считалась признаком изысканной красоты. А Мадина уже синевой пошла. Да еще костюм тяжеленный, с поясом серебряным. Она даже дышать не могла.

– Прислоните ее к дереву, чтобы не упала, – посоветовала я.

– А ты? С нами будешь? – вцепилась Валя мне в руку.

– Нет. Давай не будем пугать комиссию моим видом. Пусть спокойно поедят и выпьют.

– Оля, мы без тебя не сможем!

– Сможете. Бабушка будет с вами.

Комиссия приехала рано утром. Три человека на «Волге». Две женщины и мужчина – начальник управления по кадрам. Они заехали в школу, где Мадина преподавала, поговорили с Ниной Теймуразовной, с детьми, с другими учителями, посмотрели класс, где проводились уроки. Надо отдать должное директрисе и коллегам – никто дурного слова не сказал. А Нина Теймуразовна, расплакавшись, призналась, что Мадиночка была лучшей и любимой ее ученицей, и если бы не родители, она бы ни за что ее не уволила. Такая учительница! Детишки кричали, как любят учительницу, как скучают по ней и ждут не дождутся ее возвращения.

Потом высокая комиссия заехала в милицию, где факт публичного избиения подтвердили. И признались, что виновных не нашли, да и не искали, так как потерпевшая заявление не подала. По селу тут же разнесся слух, что начальник управления был очень недоволен и велел разобраться и наказать по всей строгости.

Потом комиссия посетила сельсовет, где их встретил насмерть перепуганный Вадик. И пообещал всяческую поддержку семье и прямо на глазах у членов комиссии выписал еще одну премию матери пострадавшей.

Ну и, наконец, они доехали до редакции, где их встречала наша бабушка в костюме с медалями и орденами. Бабушка сообщила, что редколлегия держит ситуацию на контроле, а читатели ждут продолжения истории – бабушка выложила на стол пачку писем от читателей. Тут уже начальник отдела кадров, Аслан Георгиевич, занервничал:

– Давайте мы с Мадиной поговорим. Где она?

– Она не может сюда прийти, – объяснила бабушка. – Вы же понимаете, ей травлю устроили. Она за ворота не выходит. Такое пережила бедная девушка.

– И как же быть? – растерялся Аслан Георгиевич.

– Так поехали к ним домой. Тут рядом. Посмотрите, как живет наша гордость, учительница. В каких условиях, как ведут хозяйство. Своими глазами увидите, могла ли такая девушка совершить проступок.

Все шло так, как я и запланировала. Комиссия приехала к Вале, которая от страха молчала, прижимала руки к сердцу и смахивала невольную слезу. Во дворе столы ломились от еды. Да еще коньяк. Тогда ведь араку пили, а коньяк считался роскошью. Очень ценным подношением. И Мадина в национальном костюме под деревом сидела, глаз не поднимала. Только слезы на осетинскую гармошку капали.

Гостей усадили за стол, накормили, разлили коньяк.

– Мадиночка, ты бы спела нам, – попросила Валя.

И Мадина запела. Наверное, на нее стресс так подействовал. Она пела, как в последний раз. Как даже на конкурсе не пела. Всю душу в песни вложила.

Три часа она играла и пела. Женщины из комиссии плакали навзрыд, а Аслан Георгиевич охнул на одной песне и признался – эту колыбельную ему прабабушка пела. С тех пор и не слышал он ее. Откуда только Мадина ее знает?

Уезжали они поздно вечером. И было уже все решено.