— А скажіть, хлопці, ви, часом, Пилипа Хмелька не знаете?

— Нет, такого не знаем.

— А Сашка Маловічка не було з вами?

— Нет, такого не было.

На столе появлялся хлеб, вареная картошка, сало и лук. Гостеприимная хозяйка лезла в погреб и доставала кринку молока:

— Їжте, синки.

И только однажды под Люботином в ответ на стук зашипел злобный голос:

— Что, опять окруженцы? Шляетесь… Носит вас черт по ночам… Бросайте оружие. Идите к немецкому коменданту. Все равно Москва пала.

— Это ты пал, холуй, низко пал! Ты ползучей гадиной извиваешься под фашистским каблуком. А Москва стоит и стоять будет!

От дачной люботинской местности до Харькова всего двадцать пять километров. И подступы хорошие к городу: леса, овраги. Есть где укрыться и уйти от погони. Одна беда — голодно. Ночью на марше Мажирину приходится обходить даже маленькие хутора: они забиты немецкими обозами, резервными частями, складами, ремонтными мастерскими и лазаретами. На всех перекрестках шлагбаумы, патрули. Появились кавалерийские разъезды и разгуливают по дорогам. На фоне утренней зари и тлеющего заката скользят белые, как призраки, лошади и всадники в зеленых шинелях. По всему чувствуется близость переднего края, дыхание фронта.

«В чьих руках Харьков? Взят немцами или нет? Не гремит ли артиллерия?» — прислушивается на марше Мажирин.

Посматривают с высоток на восток бойцы. Может быть, там вспыхнут зарницы — вестницы боя? Нет, не видно всполохов.

Миновав Синолицевку, отряд углубился в Холодногорский лес. В пути съедены последние корочки хлеба. С каждым километром тяжелеет шаг. От голода и усталости притупился слух, в глазах плавают огненные круги.

С большими передышками поднялись хмурые бойцы на лесную высотку, приспособленную к круговой обороне. Стреляные медные гильзы винтовочных патронов слегка почернели и стали похожими на притаившихся в траве шершней. На песчаном пятачке шелест плащ-палаток помешал комдиву уловить какой-то далекий звук.

— Кажется, что-то послышалось.

Все притихли. С востока долетел слабый звук, словно лопнула в заревой полосе стеклянная бутыль. Бойцы переглянулись.

— Это рвутся бризантные гранаты. Фронт близко!

Шапки, фуражки, пилотки полетели вверх.

— Фронт совсем близко! — повторяли бойцы слова комдива и от радости пританцовывали на высотке.

Впервые за весь трехнедельный поход комдив нарушил установленный им распорядок. Вместо дневного привала — марш. Все смелей и все вперед, к утренней заре, на Харьков! Наконец-то близка линия фронта. В заре ворчание грома. Даль отзывается ударами батарей. Горизонт живет, он весь в дымках и не кажется больше таким гнетущим, молчаливо однообразным, с унылыми перелесками и холодными холмами, с низким серым небом. Даль раздвинулась, посветлела, и само небо стало совсем другим — глубоким и синим.

Бойцы шагают на голос боя. Только в полдень остановились возле шиповника, обнесли куст и снова в путь. Короткий привал у лесной криницы, и опять в дорогу.

— Харьков! Харьков!

Девять вооруженных бойцов во главе с командиром дивизии вышли на опушку леса и долго молча смотрели с Холодной горы на большой город.

Бинокль приблизил знакомые окраины: Новоселовку, Основу, Качановку… Мажирин служил в Харькове, здесь он когда-то командовал полком. Заиковку он узнал по серо-зеленой Трехсвятительской церкви и красной пожарной каланче… Центр — по Николаевскому собору с одиноким золотистым куполом.

С юга на восток и дальше на север продолжала разворачиваться панорама города. Но весь облик рабочего Харькова был чужим. В заводских районах мертвый частокол труб. А на площади Тевелева — пожары. Дым над крылатой громадой Госпрома. Солнечные лучи не поблескивают и не отражаются в его окнах. Не слышно паровозных гудков на Южном вокзале. Не спешат к нему и не позванивают трамваи. Некогда шумные улицы безлюдны, каменное безмолвие.

Устало опустились бойцы на землю.

«Голод не тетка», — подумал комдив и неожиданно принял отчаянное решение. Оно возникло сразу, и, чтобы покончить в душе с колебанием, Мажирин сказал:

— Мы привыкли рисковать, ребята, рискнем еще раз… Синокип пойдет со мной в Харьков, мы достанем продукты. Я служил в этом городе, у меня есть хорошие знакомые. Я думаю, не все они успели выехать.

— Это опасно, не ходите в город, товарищ комдив. Вас там схватят. Мы отдохнем и как-нибудь справимся с голодухой, — зашумели бойцы.

— Слушайте приказ. — Мажирин достал из кармана потертую карту. — Запомните, товарищи, город обходить только с южной стороны. — И он указал рукой на местность. — Смотрите, на юге ни одного разрыва, там брешь! Завтра утром мы должны встретиться вот в этой роще за железнодорожной будкой и перейти линию фронта. — Комдив вручил карту рыжебородому сержанту и усмехнулся: — А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. Ну, сын, давай поменяемся, я тебе дам полковничью шинель, а ты мне крестьянскую свитку. — Комдив накинул на плечи латаную-перелатанную одежонку. — Хороша свитка… Для визита в город подойдет.

Такую же свитку вместо шинели надел и лейтенант Сергей Синокип. Видя, что решение принято окончательно и бесповоротно, бойцы принялись собирать своих командиров в дорогу. Они дали им по «лимонке» и по запасной обойме к пистолетам ТТ.

Западная окраина Холодной горы была превращена защитниками Харькова в настоящую полевую крепость. Ряды колючей проволоки, окопы, блиндажи, траншеи, глубокий противотанковый ров. Каждый оставленный войсками узел обороны напоминал разрытый степной курган.