Пляшечник старательно прицеливается и дает короткую пулеметную очередь. Фашистский агитатор падает в осоку. На рыжей траве чернеет пятно.

Тридцать танковых пушек и шестьдесят пулеметов выплевывают пламя. Немецкая пехота, строча из автоматов, быстрым шагом приближается к озеру.

Пулеметчики посматривают на комдива.

— Пора?!

Все понятно без слов. Взмах руки — огонь!

Короткими очередями бьют два станковых пулемета. Курсанты встречают серо-зеленые цепи залповым огнем. За камышами, на болотистом лугу, крики, стоны, шум. Немецкие автоматчики топчутся на месте. Звучат резкие команды. Но серо-зеленые цепи дрогнули, они откатываются к танкам. Автоматчики прячутся за броню.

Из люков выглядывают черные шлемы. Теперь танкисты, о чем-то расспрашивая пехотинцев, показывают флажками на озеро.

«Надо менять позицию», — следя за жестами немцев, решает комдив.

Курсантам неохота покидать насиженные места. Они с таким трудом устроились на плавучих островках, строго соблюдая равновесие, приспособились к ним, и вот снова приходится лезть по горло в студеную воду. Но что поделаешь? Хочешь жить — быстрей вперед. Приказ комдива: прижаться к берегу, уйти в камышовые заросли.

Последними снялись с плавучих островков пулеметные расчеты. И вовремя! Только они подтянули станкачи к берегу, как на всех островках зелеными светляками замелькали трассирующие пули и черными стружками посыпался в воду гнилой камыш.

После залпа танковых пушек над лугом взвились ракеты. По ветру потянулась серая паутина дыма, и в камышовых зарослях, сверкнув зелеными волчьими глазами, рассыпались и пропали искры.

Каким-то отголоском дальнего грома кажется Мажирину прерывистый рокот моторов. Он возникает на краю неба, там, где сгущаются дождевые тучи. Звук быстро приближается. Небо звенит. Над лугом, над озером сухой металлический гул.

— «Юнкерсы»!

— Они заходят на бомбежку… Заходят…

К озеру тянется пепельно-желтая цепь стонущих от тяжелого груза бомбардировщиков. И в эту минуту на выручку окруженным приходит ветер. Он меняет направление, дует с юга на север. Сильный воздушный поток подхватывает над верхушками горящих стогов плотные облака дыма, на топком лугу превращает их в серые отары и гонит в камыши, на отмели, на плавучие островки.

Резкий свист рассекает воздух. От бомбового удара тяжело дышит трясина. Слышно, как выворачивается болотное нутро: «Чуф-чуф-чуф…»

Но многие бомбы не разрываются. Смертоносные заряды засасываются илом. А когда в трясине раздается взрыв, из ее глубин выпрыгивает черно-бурый разъяренный бык и подставляет зазубренным осколкам свои косматые бока. И стальные осколки теряют силу.

«Юнкерсы» сбрасывают гигантские сигары. Мажирин видит, как в дымном воздухе сигары медленно переворачиваются и с воем падают в озеро. Взлетают высокие фонтаны воды. Все озеро усеяно косяками глушеной плотвы, будто облетели лепестки каких-то диковинных цветов. Серебристые рыбешки плавают на боку, бессильно шевеля красноватыми плавниками.

Сбросив сотню бомб, «юнкерсы» берут курс на запад, а на смену им появляются воздушные охотники «мессершмитты». Низко посвистывая над лугом, четыре истребителя вихрем заходят на штурмовку. Зеленые, красные трассы пуль, рой светляков в камышах.

Сколько минут может длиться штурмовка? Пять, десять? А комдиву кажется, что прошла целая вечность. Тело сжато в комок, нервы напряжены. Ему даже не верится, что «мессершмитты» рванулись вверх и ушли. В ушах все еще стоит свист, а перед глазами роятся трассирующие пули. Мажирин, выбираясь из болотной грязищи, ползет на локтях к берегу.

— Комиссар, ты жив?

— Водяным пристроился под корягой.

— Не ранен?

— Нет, Федор, целехонек, а вот Рудневу перевязал руку.

— Коровкин!

— Я здесь, товарищ комдив!

— Надо выяснить наши потери.

Дорого обошлась курсантской роте штурмовка «мессеров» — двадцать пять убитых, десять раненых. Павших в бою положили в бомбовые воронки. Минутой молчания почтили память погибших товарищей, а потом бесшумно заработали саперные лопатки.

— Русский зольдат, здафайся! — горланят на весь луг немецкие танкисты и машут над башнями танков белыми флажками. — Жить будешь, кушать будешь.

Камыши молчат.

Из-за танков вначале очень робко, а потом все смелей и смелей начинают выходить немецкие пехотинцы и подбирать на лугу раненых, складывать в кучу убитых.

— Огня не открывать! — передает по цепи Коровкин приказ комдива.

Пляшечник колдует и дрожит над пулеметной лентой: осталось тридцать патронов. У стрелков дела еще хуже. Они утопили в магазинных коробках последние обоймы.

Мажирин с надеждой посматривает на темнеющий горизонт. Тучи, тучи и тучи. Туман затягивает землю и небо. В мучительном ожидании вечера нужна выдержка. Комдив чувствует по себе, как тяжело курсантам. Его долго пронизывала дрожь, а теперь бьет лихорадка, да так, что зуб на зуб не попадает. От липкой грязи и студеной воды совершенно окоченели ноги и так сильно хватает за руки судорога, что порой невозможно нажать пальцем на спусковой крючок. Но что это? Обман слуха или действительно собачий лай? Как назло, расшумелись волны, хлюпают, пенятся у берега. Но все-таки ветер доносит отдаленный собачий лай. Овчарки! Последняя генеральная проческа камышей. «Все к бою!» — хочет подать команду Мажирин. Но из горла вырывается какой-то хриплый звук. Сильный озноб проходит по всему телу.