– Ну, если ты спрашиваешь меня, то я бы сказал, что ты – ответ Финнмарка на Мика Джаггера.

– Чего-о?

– На Джеймса Бонда.

Он непонимающе уставился на меня.

– На Пола Маккартни? – сделал я еще одну попытку.

Реакции не было.

– Битлз. «She loves you, yeah-yeah-yeah».

– Не очень-то из тебя хороший певец, Ульф.

– Это точно. – Я открыл топку печи, сунул в нее влажную тряпку и натер мокрым пеплом блестящий прицел на винтовке. – А почему ты не в летнем лагере?

– Папа на ловле сайды, мы должны его дождаться.

Что-то случилось, какая-то морщинка в уголке губ, что-то не так. Что-то, о чем я решил не спрашивать. Я посмотрел на прицел. Теперь, надеюсь, он не будет отражать солнечные лучи, и когда они придут, то не поймут, что я лежу и целюсь в них.

– Давай выйдем на улицу, – предложил я.

Ветер сдул комаров, и мы сели на солнышке у стены. Когда мы показались, олень отошел подальше. Кнут захватил с собой нож и веточку и тут же начал ее строгать.

– Ульф, а Ульф…

– Тебе не обязательно произносить мое имя всякий раз, когда ты захочешь что-нибудь спросить.

– Хорошо, но, Ульф…

– Да?

– Ты потом напьешься в стельку?

– Нет, – соврал я.

– Хорошо.

– Ты беспокоишься обо мне?

– Просто мне кажется глупым, что ты попадешь в ад и будешь…

– …гореть в огне?

Он рассмеялся, поднял веточку и начал насвистывать.

– Ульф…

Я удрученно вздохнул.

– Ты что, ограбил банк? – спросил он.

– С какой такой стати ты это решил?

– Ты носишь с собой большие деньги.

Я вынул пачку сигарет и повертел ее в руках.

– Путешествовать дорого, – сказал я. – И у меня нет чековой книжки.

– И пистолет в кармане.

Я покосился на него, пытаясь прикурить сигарету, но ветер не давал пламени разгореться. Значит, мальчишка проверил мои карманы, перед тем как разбудить меня в церкви.

– Если у тебя есть наличные и нет чековой книжки, надо быть осторожным.

– Ульф…

– Да?

– Врешь ты тоже не особенно хорошо.

Я рассмеялся и спросил:

– А чем будет эта веточка?

– Румпелем, – ответил он, продолжая строгать.

С уходом мальчишки стало спокойнее. Ясное дело. Но я чувствовал, что не стал бы возражать, даже если бы он побыл подольше. Он неплохо меня развлекал, этого у него не отнимешь.

Я сидел в полудреме. Сощурившись, я увидел, что олень снова подошел ближе, наверное, уже привык ко мне. Он казался таким одиноким. Обычно думают, что в это время года олени жирные, но этот был тощим. Тощим, серым, с бесполезно большими рогами, которые в свое время наверняка привлекали к нему самок, а теперь только мешали.

Олень подошел так близко, что я слышал, как он жует. Он поднял голову и посмотрел на меня. Олени плохо видят, зато хорошо чуют. Он принюхивался ко мне.

Я закрыл глаза.

Сколько же времени прошло с тех пор? Два года? Год? Парня, которого мне предстояло устранить, звали Густаво. Я нанес удар ранним утром. Он жил один в маленьком, всеми забытом домике, затерявшемся между большими имениями в районе Хумансбюен. Ночью выпал свежий снег, однако днем обещали потепление, и, помнится, я подумал, что мои следы растают.

Я позвонил в дверь и, как только он открыл, приставил пистолет к его лбу. Он стал пятиться, я шел за ним. Я закрыл за нами дверь. Пахло куревом и подгоревшим жиром. Рыбак рассказывал, как недавно обнаружил, что один из его постоянных сотрудников, уличный дилер Густаво, утаивает деньги и наркоту. Моим заданием было застрелить его, вот так просто. И если бы я сделал это там и тогда, все сложилось бы иначе. Но я совершил две ошибки: я посмотрел ему в лицо и позволил ему говорить.

– Ты меня сейчас застрелишь?

– Да, – сказал я, вместо того чтобы выстрелить.

У него были собачьи карие глаза и жидкая бороденка, уныло свисавшая с уголков губ.

– Сколько тебе платит Рыбак?

– Достаточно.

Я начал жать на курок. Одно его глазное яблоко задрожало. Он зевнул. Я слышал, что собаки зевают, когда нервничают. Однако курок не поддавался. Нет, не так, это палец не поддавался. Черт. В коридоре позади Густаво я увидел полку, на ней лежала пара варежек и синяя шерстяная шапка.

– Надевай шапку, – сказал я.