– Спасибо, но я так не думаю.

– Будет, будет. Пока, хорошего дня и всего наилучшего. А если соберешься в дорогу, то счастливого пути.

Он сплюнул. Плевок был таким сильным, что пригнул вереск. Ковыляя по направлению к деревне, Маттис продолжал смеяться.

– А если ты заболеешь, – прокричал он через плечо, – то скорейшего тебе выздоровления.

Тик-так, тик-так.

Я смотрел на горизонт. Чаще всего в направлении Косунда. Но можно предположить, что они пойдут длинным обходным путем через лес и нападут сзади.

Я наливал себе по чуть-чуть и тем не менее опорожнил первую бутылку в течение первых суток. Я сумел дотерпеть до середины вторых суток, прежде чем открыть вторую.

Глаза чесались все сильнее. Когда я в конце концов лег в койку и закрыл глаза, то сказал себе, что услышу скрип коленок оленя, если кто-нибудь приблизится.

Вместо этого я услышал церковные колокола.

Сначала я не понял, что это такое. Ветер принес звук – тоненькое послезвучие. Но потом, когда мягкий бриз некоторое время стабильно дул от деревни в сторону хижины, я услышал его ясно и четко. Колокольный звон. Я посмотрел на часы. Одиннадцать. Это что, воскресенье? Я решил, что так оно и есть и что с этого момента я стану следить за буднями. Потому что они придут в будний день. В рабочий день.

Иногда я засыпал. Этого было не избежать. Так же происходит, когда человек находится в одиночестве в лодке в открытом море: он засыпает и должен надеяться, что лодка его ни с чем не столкнется и не опрокинется. Может, именно поэтому мне снилось, что я сижу и гребу в лодке, полной рыбы. Рыбы, которая должна спасти Анну. Я должен спешить, но ветер дует с суши, и я гребу и гребу, работаю веслами, пока с ладоней не сходит кожа, а руки из-за крови не становятся такими скользкими, что я не могу удержать весла, и тогда я срываю с себя рубашку и обвязываю рукояти весел тряпками. Я борюсь с ветром и волнами, но к суше не приближаюсь. И какая же тогда польза от того, что лодка моя до краев наполнена жирной вкусной рыбой?

Третья ночь. Я проснулся в мыслях о том, приснился мне или нет вой, который я слышал этой ночью. На сей раз вой раздавался ближе к хижине. Собака или кто там еще. Я вышел на улицу пописать и посмотрел на волочащееся над опушкой леса солнце. Сегодня под кронами деревьев прошла б'oльшая часть солнечного блина, чем вчера.

Я выпил и поспал еще пару часов.

Проснувшись, я сварил кофе, сделал бутерброд и уселся на улице. Не знаю, в чем было дело, в мази или спирте у меня в крови, но комарам я, похоже, надоел. Я попробовал приманить оленя корочкой хлеба. Я разглядывал его в бинокль. Он поднял голову и посмотрел на меня – наверное, чуял мой запах так же хорошо, как я его видел. Я помахал рукой. Он помахал ушами, но в остальном выражение его морды не изменилось. Как и пейзаж. Челюсти его ходили вверх-вниз, как бетономешалка. Жвачное животное. Как и Маттис.

Намазав прицел влажным пеплом, я стал осматривать горизонт в бинокль. Затем посмотрел на часы. Возможно, они ждут наступления темного времени, чтобы подобраться ко мне незамеченными. Мне надо поспать. Мне надо раздобыть валиум.

Он оказался у моего порога в полседьмого утра.

Я только-только проснулся, как в дверь позвонили. Валиум и беруши. И пижама. Круглый год. Ветхие, старые рамы с одним стеклом в моей квартире пропускали внутрь все: осенние ветра, зимние холода, птичий щебет и грохот чертовой мусорной машины, три раза в неделю задним ходом подававшейся к въезду во двор, который, разумеется, располагался прямо под окном моей спальни на втором этаже.

Боги знают, что в моем долбаном поясе было достаточно денег, чтобы установить толстые двойные рамы или переехать на третий этаж. У меня были деньги на все, что мне было не нужно, но даже все деньги мира не могли вернуть мне то, что я потерял. И после похорон я не мог ничего. Только приобрел замок. Установил чудовищного немецкого замкового монстра. Сюда никогда не вламывались, так что лишь богам известно, зачем я это сделал.

Он был похож на парнишку, надевшего костюм своего отца. Из ворота рубашки торчала тонкая птичья шея, а на ней сидела большая голова с редкой челкой.

– Да?

– Меня послал Рыбак.

– Ну что же… – Я почувствовал холод, несмотря на пижаму. – А ты кто?

– Я новенький, меня зовут Йонни Му.

– Ну что же, Йонни. Мог бы подождать до девяти часов, тогда бы ты увидел меня в подсобке в магазине. Одетым и все такое.

– Я пришел сюда по поводу господина Густаво Кинга.

Черт.

– Я могу войти?

Я обдумывал его просьбу и разглядывал бугор на уровне груди на левой стороне его твидового пиджака. Большой пистолет. Может быть, из-за этого он и носил такой большой пиджак.

– Просто быстро проясним дело, – сказал он. – Рыбак настаивает.

Отказ вызовет подозрения. Отказ бесполезен.

– Да пожалуйста, – сказал я, открывая дверь. – Кофе?

– Я пью только чай.

– Боюсь, чая у меня нет.

Он поправил челку. У него был длинный указательный палец.

– Я не говорил, что хочу чаю, господин Хансен, я только сказал, что не пью кофе. Это гостиная? Прошу, после вас.

Я вошел, убрал со стула несколько журналов «МЭД» и пластинок Мингуса и Моники Зеттерлунд и уселся. Йонни Му опустился на продавленный диван рядом с гитарой. Он провалился так низко, что ему пришлось передвинуть на столе пустую бутылку из-под водки «Калинка», чтобы хорошо меня видеть. Чтобы я оказался на линии огня.