объявилось столь рискованное дело, как издание нелегальной газеты.

Понимающе усмехнулся: конспирация есть конспирация... Владимир Ильич

принял обращение "товарищ", но сохранил вымышленные имя и фамилию.

Встреча происходила теперь в конторе у Германа Рау за чашкой

кофе. Владимир Ильич назвал денежную сумму, которой он вправе

распорядиться для печатания газеты. Была она весьма скромной - и Рау

замялся: заказ невыгоден, а он владелец типографии и, естественно,

признает только прибыльные заказы. Но с другой стороны... Напряженное

лицо человека выражало колебания.

Владимир Ильич, попивая кофе, деликатно молчал. "Кто же возьмет

верх, - с иронией подумал он, - господин Рау или геноссе Рау?" Но вот

лицо собеседника прояснилось. Он залпом допил кофе и объявил:

– Принимаю, геноссе русский учитель, ваш заказ. - Помедлив,

добавил: - Как социал-демократ. Из пролетарской солидарности.

Для заключения сделки перешли в кабинет. Пока усаживались,

Владимир Ильич полюбопытствовал, как возникло у здешней улицы название

"Русская".

– Мы с вами, - сказал Рау, - на поле Лейпцигской битвы тысяча

восемьсот тринадцатого года, и пусть каждый немец, появляясь здесь и

читая табличку, запомнит, что русские войска его предкам помогли

избавиться от наполеоновского ига. - Он сказал далее, что в немецком

обществе ширится патриотическое движение за увековечение этого

исторического события величественным монументом. Идет сбор

пожертвований. - Я сам, - сказал Рау с достоинством, - опустил в

кружку золотой талер.

Напомним, что это был еще 1900 год.

Между тем Владимир Ильич достал купленную спортивную газету и

разгладил ее ладонями на столе. Формат для "Искры" подходящий, а

бумагу Владимиру Ильичу хотелось поставить поплотнее обычной газетной.

Ведь номер "Искры", который тайными путями попадет в Россию к

рабочему, будет передаваться из рук в руки, читаться многими, и важно,

чтобы газета не истрепалась. Однако плотная бумага должна быть вместе

с тем тонкой, чтобы пограничный жандарм, даже обыскивая человека,

везущего "Искру", не обнаружил бы газету ни запрятанную в чемодане, ни

вшитую в подкладку пальто или костюма.

Соображения эти Владимир Ильич не стал высказывать типографщику,

а просто сказал, какая бумага для русской газеты желательна.

– Бумага в Лейпциге найдется на любой вкус, - сказал Рау, - об

этом не беспокойтесь, бумагу я приобрету. А шрифт припасен у вас?

Вопрос озадачил Ленина. Рау объяснил:

– Русского шрифта я не держу, мне ненадобен. И в продаже он

редкость...

Возникло препятствие, какого Ленин не ожидал, и, кажется,

серьезное...

А Рау продолжал, как бы размышляя вслух:

– Заказы из России бывают, но выгодны они лишь крупным фирмам -

там и ассортимент русских шрифтов, и особый персонал в типографии...
–

Помолчав, добавил: - Знаю фирму, где печатают Библию для России, но

ведь не придешь, не попросишь мешок шрифта. Сразу: "Кому? Куда? Для

чего?" - и угодишь в полицию.

Можно себе представить огорчение Владимира Ильича, но он нашел в

себе силы даже улыбаться. Терпеливо ждал, до чего же типографщик

договорится, что предложит... Но тот назвал новое препятствие.

– Шрифта у вас нет, товарищ русский учитель. Впрочем, если бы вы

и со шрифтом приехали - мало пользы. Нужен наборщик, умеющий набрать

русский текст. Поставьте, к примеру, меня к кассе с русскими литерами.

Только запутаюсь, дело испорчу. Для меня что китайская грамота, что

русская - никакой разницы.

Пришлось Владимиру Ильичу из Лейпцига уехать.

x x x

Вскоре Ленин возвратился, но уже не один. Своего спутника,

прилично одетого молодого человека, представил Герману Рау:

– Знакомьтесь. Товарищ Иосиф Блюменфельд, наборщик.

– Вернер...
– смутившись, вставил названный.

– Да, да, - подтвердил Владимир Ильич, - партийная кличка

товарища - "Вернер".

Рау понимающе кивнул: