за другим на пол и отгреб ногами в сторону.

Я подошел поближе. Вот оно, грозное шестидюймовое орудие... Пуды,

десятки пудов кованой и литой стали - и как слажено, как подтянуто

все!

Все затаясь глядели на могучий ствол, на щит, на механизмы

орудия, осторожно притрагиваясь ко всему руками. Как магнит, тянуло

оно к себе...

Я вскочил на ступицу колеса и стал шарить по стволу, отыскивая

марку орудия. Вот она, марка. Я всмотрелся в мелкие, как на пломбе,

буквы: "Путиловский завод. ПГР. 1917 г.". Путиловцев работа, наших,

питерских!.. Как же это угораздило тебя, матушка, в плен к петлюровцам

попасть? Ну, ничего, теперь-то дома, со своими... Эх, командира нет, -

зарядить бы сразу да бабахнуть. Небось и со станции возьмет по

желто-блакитным!

– Отойди-ка, товарищ, - недовольно проворчал каменотес.

Я спрыгнул на пол.

Каменотес подождал, пока я отошел, потом поплевал на руки и с

минуту раскачивался из стороны в сторону. Вдруг он крякнул и с размаху

хватил кулаком по рукоятке, торчавшей над казенной частью орудия.

Ударил - и с силой потянул рукоять на себя. Из ствола, громыхая,

вывернулся наружу стальной поршень с крупной винтовой резьбой.

Каменотес подпихнул его плечом и отвел вправо.

Блеснул сквозной канал орудия.

Мы все, толпясь, стали в него заглядывать, как в телескоп.

А каменотес тем временем перепрыгнул через лафет и зашел к стволу

с левой стороны. Там, на особом выступе, колонкой возвышался

прицельный прибор, весь из винтов, рычажков, с мелкими, как волоски,

насечками и цифрами. Каменотес прищурился в стеклышко прицела и начал

вращать штурвалы орудия - их было два.

Повертел один штурвал, повертел другой - ствол пушки медленно

отошел в сторону и чуть приподнялся.

– Добра гармата...
– проговорил каменотес, поглаживая бороду.

Он подозвал племянника, велел накинуть на пушку чехол, а сам

присел на лафет. Потом, пошарив в карманах, достал и выложил на ладонь

стальной обломок ножа, какую-то трухлявую губку, камешек-кремень и

коротенькую трубочку-"люльку" с бисерными подвесками.

Набив трубку зеленым табаком-самосадом, старик отошел к борту и

приготовился закуривать. Ему предложили спички, но он спичек не взял и

стал сам добывать огонь.

Задача оказалась непростая. Старик зажал кремень и губку в

пальцах левой руки и с силой чиркнул по кремню сталью. На первый раз

ничего не получилось. Он еще раз чиркнул, высекая искры, еще, и

наконец губка затлела. Тут он помахал губкой из стороны в сторону,

давая разгореться, и с маху сунул ее, как старинный пушечный фитиль, в

свою трубку.

Изо рта его, из ноздрей и из трубки в три струи повалил сизый

табачный дым, сползая по бороде на расшитую сорочку.

Эх, смачно курит! У меня даже слюна навернулась, и я поспешил

скрутить папиросу. Гляжу, и железнодорожники тоже не устояли против

соблазна - все достали табак.

"Дай-ка, - думаю, - уважу старика, попрошу прикурить от его

коптильной фабрики".

Я подошел к артиллеристу и попросил высечь огонька.

Он поглядел на меня, кивнул и с охотой опять полез в карман за

всеми своими приспособлениями. Раздул уголек и протянул мне. Я

наставил папиросу, но тут же повалился на старика, и мы с ним крепко

стукнулись лбами.

"Фрррр!.." - заверещал кондукторский свисток. Дернулся вагон,

лязгнули буфера, и над самым моим ухом рявкнул гудок паровоза.

Тьфу, я даже вздрогнул от неожиданности. Вот медная глотка!

Паровоз подошел вплотную к железному вагону, и нас обдало теплом.

Все поежились, вдруг почувствовав холодок раннего утра, и потянулись к

паровозному котлу, как к печке.

Но тут из трубы паровоза со свистом полетели искры. Мы

шарахнулись, отмахиваясь от них, как от злых комаров.

– Эгей!.. - закричали железнодорожники машинисту. - Прикрой

сифон-то, не сифонь! Здесь ящики, снаряды!

Искры перестали сыпаться. Машинист выглянул из будки и,

разминаясь, сошел на перрон. Я увидел плотного пожилого человека в