— Да, жеребята. Так ты знакома с ранчо, где разводят лошадей?

Она кивнула.

— Всю жизнь, si. Это почти как у меня дома, в Мексике.

Пока мы разговаривали, то отошли довольно далеко, и я понял, что мне нужно возвращаться назад, к табуну.

— Поехали со мной? Мне нужно вернуться вот туда, — большим пальцем я показал на табун.

Луиза ловко запрыгнула в седло, и я последовал за ней. Мы вместе приглядывали за табуном и говорили о лошадях, о верховой езде, о жизни на ранчо. Я рассказал ей о том, что только недавно переехал в Каспер насовсем, что, конечно же, привело к тому, что пришлось рассказать, что мои мама с папой умерли.

Улыбка медленно сползала с лица Луизы, и когда я закончил, она стала вертеть в руках вожжи, не глядя на меня.

— Моя мама была родом из Мехико. Встретила моего папу, когда они приехал туда на выходные. Они полюбили друг друга, и она забеременела мной. Мама была очень совсем юной. Они женились и вернулись туда, где жил папа, на el rancho. Только мама никогда не хотела жить там, далеко от города. Далеко от людей и от всей... суматохи. Когда мне было пять лет, она сбежала. Назад в Мехико. Нашла другого. Послала папе бумаги о разводе. После этого я ее больше не видела. Папа опечалился. Он все время грустил. Она не умерла, как твоя мама, но ее нет.

— Вот отстой.

Луиза рассмеялась, внезапно повеселев.

— Отстой? Я слышала это раньше, но... не понимаю. Что такое отстаивать?

Я нахмурился, понимая, что и не представляю, как объяснить эту фразу, так как не был уверен, что это значит буквально или почему повелось так говорить.

— Мм... я думаю, это значит просто... ну, как «вау, это ужасно». Я думаю, точно даже не знаю, как это объяснить. Это не то, что ты что-то отстаиваешь, понимаешь? Больше похоже на... некоторые говорят «полная задница», если это тебе поможет.

— Это грубо. Но думаю, поняла.

Мы проехали еще немного, и я обнаружил, что впервые за несколько месяцев могу легко разговаривать, даже смеяться. Я был так поглощен разговором с Луизой, что и не заметил, как над нами сгустились тучи, а потом было слишком поздно. Первые капли дождя уже падали нам на голову.

— Ух ты, — сказал я, — мы точно промокнем.

— Это просто дождь. Он нам ничего не сделает.

Как раз тогда над головой ударил гром и, в нескольких милях отсюда вспыхнула молния.

— Нет, не сделает, — сказал я, указывая ей на вторую вспышку, которая была уже ближе к нам, — но вот молния может. Мы на открытом пространстве, и она может ударить в нас.

Дождь набирал силу: те несколько капель, что упали нам на голову, превратились в настоящий поток. Пока мы собирали лошадей, чтобы отвести их назад в северное стойло, то уже промокли до костей, а дождь становился еще сильнее. Я изо всех сил старался смотреть на лошадей рядом с нами, на покачивающуюся голову Генри, на небо и молнии, но это было тяжело. На Луизе была надета белая рубашка, и ткань, прилипшая к коже, от воды стала совсем прозрачной. Если она и замечала, что я все время смотрю на ее грудь, то никак не выдавала этого. Я и правда пытался не смотреть. Хотя это было едва ли возможно. На ней не было лифчика, и ее маленькая, округлая грудь была видна в малейших деталях, я ясно видел темные круги, которые окружали ее твердые соски.

Я подумал, не предложить ли ей свою рубашку, такую же мокрую, но черную — она бы прикрыла ее — но потом понял, что если я это сделаю, будет очевидно, что пялюсь на ее сиськи. Так что я просто сидел тихо и старался смотреть на нее украдкой.

Только один раз я взглянул на нее и просто не смог оторвать глаза. Она выгнула спину и подняла лицо к небу, ловя высунутым языком капли дождя. Рубашка была буквально приклеена к ее коже, очерчивая изящный изгиб спины, немного выступающие ребра и дерзкую округлость грудей, которые тряслись при движении лошади. Я был загипнотизирован, словно в трансе.

А потом она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Рот у меня, должно быть, был приоткрыт. Она усмехнулась и затем оглядела мое тело. Моя рубашка прилипла к моему прессу и бицепсам, и полагаю, Луизе понравилось то, что она увидела, так как на ее лице было одобрение.

Тогда между нами что-то изменилось, напряжение росло посекундно. Луиза подвела свою лошадь ближе к моей, так что, когда мы ехали, наши ноги соприкасались. Прямо у нас над головой гремел гром, и так громко, что воздух дрожал от напряжения, а обе наши лошади натягивали поводья, нервно ржали, гарцевали, качали головой и тряслись. Волоски у меня на руках встали дыбом, а воздух, пропитанный кисловатым запахом, удушал. В этот момент мы двигались мимо небольшой рощицы низкорослых ясеней. Я услышал, как дважды прогремел гром, и увидел вспышки слева от себя.

Генри тихо заржал, попятился назад и стал гарцевать на задних ногах. Я прижался к его шее, опираясь, чтобы сохранить равновесие. Лошадь Луизы тоже пятилась назад, и даже при том, что я изо всех сил успокаивал Генри, не мог не оценить, как мастерски она обращалась со своей испуганной лошадью.

Когда ослепляющая молния белого цвета ударила в дерево в нескольких футах от нас, время как будто застыло. Сам воздух словно взорвался, и как будто волна накатила на меня с ураганной силой. Я почувствовал, как лечу со спины Генри. Когда я кубарем летел, слышал ржание лошадей, крик Луизы, стук копыт, и потом упал на землю. Я не мог дышать, ногам было холодно. Я стал глядеть в серо-черное небо, смотреть, как падает дождь, как порывы ветра швыряют капли, как прямо над головой проносятся рваные облака, вспышки молнии мелькают то у одной, то у другой тучи, угрожая снова ударить в дерево. Я смотрел, как в самое высокое дерево попала большая розовато-белая молния, и маленькие электрические разряды с шипением поползли вниз, по разломанному, дымящемуся стволу и стали танцевать на земле. Я все еще не мог дышать, в груди саднило, в легких жгло.