Ему не следовало бить эту женщину.

А в белой, отделанной кафельной плиткой комнате Алиса, теперь раздавленная и разбитая, готовилась к последнему вздоху. Другой рот припал к ее губам в ожидании. Он мог чувствовать его прибытие, мог испытывать его сладость. Женщина содрогнулась, затем обмякла. Он ощутил, как ее душа вошла в него и новый голос добавился к большому хору внутри.

Дни похожи на листья, ожидающие своего часа, когда придется опасть.

Прошлое прячется в тени нашей жизни. Оно беспредельно терпеливо сохраняет спокойную уверенность в том, что все, что мы сделали, и все, что мы не сумели сделать, должно непременно вернуться и оставаться с нами навсегда. Когда я был молод, то без всяких мыслей провожал любой уходящий день, как пушинки одуванчика, которые вверяли себя ветру, легко и радостно выплывая из моих детских рук, и исчезали где-то за плечом, а я, тогдашний мальчишка, продолжал идти дальше по дорожке навстречу закату... и домой.

Тогда не о чем было сожалеть, ведь впереди предстояло еще столько дней. Царапины и ранки затянутся, обиды забудутся, и в мире достаточно света, чтобы озарить дни, которые шли на смену.

Теперь, оглядываясь назад через плечо на тропинку, которую я выбрал, я вижу, какой извилистой она стала, как заросла там, где семена прошлых поступков и наполовину уже забытых грехов пустили корни. Кто-то еще следует тенью за мной по моей тропинке. У этой тени нет имени, но она напоминает Сьюзен, мою погибшую жену, а вот и Дженнифер, моя первая дочь, которую убили вместе с матерью в нашем маленьком домике в Нью-Йорке, идет с ней рядом.

Какое-то время я жалел, что не умер тогда вместе с ними. Иногда те сожаления возвращаются с новой силой.

Я двигаюсь все медленнее по жизни теперь, и подлесок цепляет меня. Вот эрика оплетается вокруг лодыжек, трава щекочет кончики пальцев, и, когда я иду, под ногами похрустывает земля опавшими листьями полумертвых дней.

Прошлое, это чудовище моего собственного творения, поджидает меня.

Прошлое поджидает нас всех.

Я проснулся в темноте, рассвет еще только приближался. Рейчел спала подле меня в полном неведении. В маленькой комнате, рядом с нашей, безмятежно посапывала наша крошка дочь. Мы создали это место вместе. Тихую гавань для нас. Но то, что я видел вокруг себя сейчас, не было больше нашим домом. Какое-то странное совмещение несовместимого, сочетание несочетаемого, собранные вместе воспоминания о вещах.

Была кровать, которую мы с Рейчел выбрали, но стояла она теперь не в спальне, выходящей окнами на Скарборские болота. Нет, меня окружал город. Я мог слышать доносившийся снизу шум улицы и звуки сирены, завывающие вдалеке. Вот и туалетный столик из дома моих родителей, а на нем лежит косметика моей умершей жены. Я мог разглядеть щетку для волос на прикроватной тумбочке слева от меня, там, за головой спящей Рейчел. Волосы Рейчел — рыжие. Волосы, застрявшие в щетке, были светлыми.

Я вышел в коридор в Мэне, а спустился по лестнице в Нью-Йорке. Она ждала в гостиной. Там, за окном, болота светились серебром в сиянии лунного света. Какие-то тени двигались по воде, хотя ночное небо было безоблачным. Тени бесконечным потоком медленно перемещались на восток, пока где-то там, вдали, их наконец не втягивал в себя дожидающийся их океан. Теперь не слышно было движения транспорта, и никакие городские шумы не разрушали хрупкую тишину ночи. Все было неподвижно, если не считать теней там, на болоте.

Сьюзен сидела у окна, спиной ко мне, ее волосы стягивал зеленовато-голубой бант. Она смотрела через стекло на маленькую девочку, которая скакала вприпрыжку на лужайке. Волосы у девочки были такие же светлые, как у матери. Она считала шаги, от усердия опустив голову вниз.

И тут моя умершая жена заговорила.

«Ты забыл нас».

Нет, я не забыл.

«Тогда кто та, которая спит подле тебя теперь, на том месте, где когда-то спала я? Кто обнимает тебя в ночи? Кто она, родившая тебе дитя? Как ты можешь говорить, что ты не забыл, когда от тебя пахнет ее духами?»

Я здесь. Ты здесь. Я не могу забыть.

«Ты не можешь любить двух женщин всем сердцем. Одна из нас должна быть потеряна для тебя. Разве не правда, что ты больше не думаешь о нас в тишине между каждым ударом сердца? Разве нет в твоей жизни минут, когда нас нет в твоих мыслях, когда ты утопаешь в ее объятиях?»

Она выплевывала слова, и сила ее гнева распыляла кровь на стекле. Там, за окном, девочка перестала прыгать и посмотрела на меня сквозь стекло. Темнота затушевала черты ее лица, и я был этому благодарен.