16-го декабря Гудериан встретился со Шмундтом возле фронтовой полосы «по моей настойчивой просьбе», а затем написал Гретель: «Теперь я ожидаю вызова фюрера явиться к нему с докладом о нашем положении и о мерах, которые я считаю насущными. Надеюсь, что еще не слишком поздно… Не знаю, как мы выберемся из этого. В любом случае, нужно действовать быстро и энергично… Я рад тому, что фюрер ясно представляет себе ситуацию, и надеюсь, что он с присущей ему энергией вмешается, и недостатки в работе железных дорог будут устранены. Не припомню случая, когда бы надо мной так довлели обязанности. Надеюсь, что выдержу. Опять дал о себе знать мой застарелый радикулит. Ночами я лежу без сна. Это настоящая пытка – думать о том, как помочь моим бедным солдатам, совершенно не готовым к зиме. Это ужасно, просто невообразимо».

В 3 часа ночи 17 декабря в условиях плохой слышимости состоялся разговор с Гитлером по телефону. В определенном смысле он имел историческое значение, повлияв на дальнейший ход операций. Гитлер не скупился на обещания помощи по воздуху, а затем последовал очередной приказ стоять до последнего. В дальнейшем боевые генералы германской армии привыкнут к таким словам и категорическим требованиям, но тогда Гудериан был в числе тех, кто слышал их впервые. Он понимал, что слушает человека, решения которого еще более отрицательно скажутся на армии. Шмундт уже уведомил Гудериана, что Браухича собираются отправить в отставку, но его место займет не Гудериан или какой-либо другой военачальник, а сам Гитлер. Таким образом, армии будет привит истинный дух национал-социализма, а глава государства и верховный главнокомандующий берет на себя полномочия приказывать самому себе. Однако тогда Гудериана волновали более насущные проблемы. Относительно того телефонного разговора Либенштейн писал: «Приказ фюрера остановиться, исключавший все увертки, никак не соответствовал реальности. С теми силами, которые имелись в нашем распоряжении, мы его выполнить не могли. Несмотря на все рапорты, те, кто был наверху, не понимали, что мы слишком слабы, чтобы сдержать натиск русских». Несмотря на приказ Гитлера, Гудериан продолжал отступать, но теперь хотя бы видел, откуда исходит основная опасность. Правда, он по-прежнему придерживался утверждения, что оптимисты из ОКХ снабжают Гитлера неверной информацией. В то время, как его группа из двух армий осуществляла планомерный отход, и главную роль здесь играли командиры корпусов, прекрасно представлявшие себе требования момента, Гудериан 17 декабря попросил У Бока разрешения вылететь в Растенбург на аудиенцию у Гитлера. Бок отпустил его: у него хватало своих забот. Боли в желудке усилились настолько, что он решил на следующий день взять отпуск по болезни и не принимать дальнейшего участия в этой кампании.

17 декабря Гальдер, зная, что Гудериан рвется в ставку фюрера, начал изводить его придирками, однако 19 декабря атмосфера изменилась. Гальдера вызвал Гитлер и проинформировал, что Браухич смещен, и оперативное руководство отныне сосредоточится в руках самого фюрера. С этого времени начальник генерального штаба должен отвечать только за восточный фронт, а другие театры военных действий будут курировать Кейтель и Йодль из ОКБ. Гитлер оставил за собой право давать приказы на любом уровне командования и в то же время передавал другим те полномочия верховного главнокомандующего, которые его не интересовали. Гальдер мог – и, вероятно, должен был – подать в отставку именно тогда. Но не сделал этого по старой причине – из чувства долга перед армией – и потому продолжал тянуть лямку в непосредственной близости к фюреру, выполняя приказы, в которые не верил.

Не успел Клюге принять командование группой армий «Центр», как между ним и Гудерианом начались препирательства. 17-го декабря Клюге заявил Гудериану, что приказ фюрера прекратить отход должен выполняться неукоснительно: «…таким образом, чтобы, насколько возможно, сохранить армию. Не следует без необходимости отдавать какую-либо территорию, но не следует и удерживать ее, если в результате войскам грозит полное уничтожение». Эта установка была достаточно гибкой, но десять часов спустя после телефонного разговора с Гитлером Гудериан ответил: «Я знаю мнение фюрера и сделаю все, что смогу… Мне нужна свобода действий. Я не могу испрашивать разрешения всякий раз, когда потребуется передвинуть дивизию». Под давлением русских он продолжал медленно отступать в соответствии с духом прежней директивы Браухича, но в противоречии с требованиями Гитлера.

Встреча с Гитлером, имевшая место 20-го декабря и продолжавшаяся пять часов, была совершенно непредсказуемой. Каждый раз, когда Гудериан предъявлял доказательства ужасных условий на фронте, Гитлер отмахивался от него, предлагая нереальные решения. Когда Гитлер попытался доказать несостоятельности опасений Гудериана по поводу надвигающейся катастрофы и привел историческую аналогию, Гудериан тут же выразил протест, так же прибегнув к экскурсу в историю. Заодно опроверг утверждение Гитлера, что зимнее обмундирование уже начало поступать в войска. Даже слабый намек на то, что ОКВ не понимает ситуацию на фронте, вызвал возмущение и гнев Гитлера. Предложение ввести в ОКВ офицеров с боевым опытом было предано анафеме. Собеседники не смогли убедить друг друга в искренности своих намерений, и Гудериану пришлось вернуться на фронт, чтобы там мужественно переносить невзгоды – держаться там, где не было никаких заранее подготовленных оборонительных позиций, воевать на разваливающихся на части танках и командовать вконец изнуренными и приунывшими, но еще не павшими духом солдатами.

Клюге позвонил Гальдеру и нажаловался на Гудериана, продолжавшего отступать, и сказал, что прославленный танкист потерял самообладание. Клюге решил подстраховаться. В этом он был не одинок. Гальдер тоже решил обезопасить себя против возможных обвинений со стороны Гитлера. Оба учитывали привычку Гудериана действовать в обход инстанций, от которой Клюге часто страдал в прошлом. И почти сразу же Гудериан стал понемногу отходить, оставляя участки территории, не имевшие принципиального значения. Все делалось в рамках условий, поставленных Клюге 17-го декабря, и визировалось им же. Журнал, в котором фиксировались телефонные переговоры, свидетельствует, что Гудериан каждый раз аккуратно испрашивал разрешение на передислокацию войск. Их разговоры звучали почти комично, настолько детально они вдавались в ненужные подробности. Тон Клюге становился все более пренебрежительным:

«У вас уйма резервов… как вы собираетесь их употребить?» – спрашивал он 24 декабря. «Разве вы не следите за дорогами из Брянска?» «Почему вы опять передвинули войска?» И на каждый провокационный вопрос Гудериан отвечал спокойно, объясняя подробно, но предупреждая, что «открылась брешь шириной 25 километров, которую необходимо удержать… Я переговорю с фюрером и Гальдером и дам вам знать».

Несколько часов спустя был оставлен город Чернь, и Клюге тут же воспользовался этим, чтобы обвинить Гудериана, что тот отдал приказ об отступлении за сутки накануне. Гудериан отрицал это, последовал разговор на повышенных тонах. Но на следующий день Клюге посчитал, что его первоначальные подозрения оказались оправданными: отступившие части вернули город и взяли в плен несколько сотен советских солдат. Клюге обвинил Гудериана в том, что тот прислал рапорт с заведомо искаженными данными, дабы ввести в заблуждение вышестоящее командование, и объявил, что сообщит об этом Гитлеру. На это Гудериан отреагировал с присущей ему импульсивностью, попросив освободить его от занимаемой должности. Клюге, отметивший в своем дневнике: «В целом я согласен с Гудерианом, но он должен повиноваться приказам», – поймал его на слове и сразу же посоветовал Гитлеру расстаться с ершистым военачальником.

Гитлер также не колебался. В тот момент для него Гудериан был всего лишь еще одним мятежным детищем генерального штаба, из тех, кто, по выражению Геббельса, «…неспособны выдержать серьезное нервное напряжение и испытания характера». В декабре в эту категорию попало еще свыше тридцати генералов, оказавшихся не у дел. По иронии судьбы, именно в этот момент, когда напасти навалились со всех сторон, Гудериан проявил себя с самой лучшей стороны, опираясь на свой непререкаемый авторитет и талант командира. Под его руководством войска 2-й танковой армии продемонстрировали, что организованный отход в зимних условиях им вполне по силам – и тем самым опровергли убеждение Гитлера (которое с готовностью разделяли многие германские генералы как до, так и после поражения под Москвой), считавшего, что санкционирование общего отступления приведет к разложению войск подобно тому, которое случилось в 1812 году с французами. В умении воевать с минимальными потерями Гудериан, пожалуй, превосходил даже свой талант командира, что, в конце концов, и погубило его карьеру. Он поступал так, как считал нужным, и в этом он опередил всех своих современников, встав на путь, неминуемо приведший к столкновению с фюрером. Пауль Дирихс говорит, что в прощальном слове к сотрудникам своего штаба Гудериан подверг решение Гитлера острой критике. Однако в то время у него не было другого выбора, кроме как уклониться от прямого конфликта и со стороны в гневе наблюдать за происходящим.