Постепенно мир, и в последнюю очередь Германия, узнал об увольнении большой группы военачальников, совсем недавно одерживавших такие головокружительные победы. Из почти тридцати человек лишь отставка Браухича получила большую огласку, преследовавшую цель укрепить репутацию фюрера как нового верховного главнокомандующего. Об увольнении Гудериана объявили в приказе по 2-й танковой армии, который зачитали во всех ее подразделениях, но средства массовой информации об этом умолчали, и случилось так, что к тому времени, когда слухи о происшедшем достигли ушей многих немцев, официальная пропаганда начала лепить новые образы героев-полководцев, народных любимцев. Одним из них был Эрвин Роммель, чьи удачные действия на Киренаике в январе 1942 года способствовали реабилитации его репутации после серьезного поражения, которое он потерпел от англичан в конце 1941 года, и отвлечению внимания от восточного театра военных действий, где дела в это время шли неважно.

Гудериана мало волновало то, что пресса и радио предали его имя забвению. Когда один журналист начал собирать материалы для написания его биографии, он в письме Гретель в сентябре 1941 года попросил ее не говорить ни о чем сугубо личном: «Ни при каких обстоятельствах мне не хотелось бы связаться с пропагандой а ла Роммель». Но когда привыкаешь выкладываться на всю катушку и сжигать нервы, годами живя в условиях огромного напряжения и дискомфорта, внезапное расслабление и бездеятельность могут оказать очень серьезное отрицательное влияние на организм, такое же, как и мощный стресс. В случае с Гудерианом это означало ухудшение работы сердечно-сосудистой системы, давшее знать о себе в марте. Осенью наступило обострение. Стрессы, характерные для боевой обстановки, уступили место нагрузкам иного рода. К тревоге патриота, видевшего мрачные перспективы для своей страны, прибавилось ощущение новой беды. Гудериан почувствовал, что находится под бдительным оком не только тайной полиции, проверявшей его реакцию на внезапную опалу, но и историков, пытавшихся получить информацию в своих научных целях. Кроме того, к нему пробовали найти подход эмиссары движения сопротивления, надеявшиеся, что генерал присоединится к заговору. Немало заставила волноваться его и Гретель, весной оказавшаяся на несколько месяцев прикованной к постели с диагнозом: заражение крови. В этом тревожном состоянии Гудериан инстинктивно стремился в маленький домик у озера Констанц, побыть на солнце. Что еще оставалось делать? В сентябре 1942 года он узнал, что Гитлер неприязненно встретил предложение Роммеля поручить Гудериану командование танковой армией «Африка». Поскольку для его дальнейшего использования не просматривалось никаких перспектив, Гитлер в качестве награды выделил Гудериану поместье в Вартегау, когда-то являвшимся частью Пруссии, а затем вошедшим в состав Польши. После победоносной кампании 1939 г. эта территория опять стала частью Германии – подарок Гитлера был преподнесен пропагандой как подарок нации человеку, 17 июля 1941 года, когда кампания в России казалась практически выигранной, удостоенному одной из высших военных наград рейха – дубовыми листьями к Железному кресту. Гудериан принял этот подарок и в октябре 1942 года вступил во владение 2500 акрами плодородных сельскохозяйственных угодий в Дейпенгофе. После войны на основании этого факта против Гудериана выдвинули обвинения в связях с нацистским режимом, это вынудило его оправдываться в «Воспоминаниях солдата», где он писал, что ему было некуда податься, так как его дом в Берлине был разрушен в ходе налета англо-американской авиации. Эти обвинения в алчности его сын отрицал еще более категорично, но в то же время открыто заявил, что возвращение семьи на родовые земли и политика увеличения германского населения в Вартегау были проблемами, которые постоянно находились в поле зрения как его отца, так и остальных членов семьи.

Рвение, с которым Гудериан подошел к традиционной роли юнкера-землевладельца, весьма показательно. Он стремился найти себе какое-то занятие, помогающее освободиться от груза прежних проблем. Новые заботы давали возможность с головой уйти в семейные дела. Имея весьма скудный запас знаний, фактически без опыта, Гудериан начал заниматься разведением и откормом скота, отдаваясь этому делу с не меньшим энтузиазмом, чем военной службе. Он ставил себе цели с расчетом на перспективу и составлял планы, где все было расписано до мелочей. Письма к Гретель изобилуют административными указаниями. Становым хребтом имения в Дейпенгофе должны были стать овцы и крупный рогатый скот. Неплохое начало положил племенной бык по кличке «Панцер-гренадер», которого Гудериану подарили фермеры Шлезвиг-Гол штейна. Отставной вояка изучил основные правила содержания скота и, как всегда, был полон оптимизма. Интересный факт – среди профессиональных военных всех стран распространено убеждение, будто навыки, полученные во время службы в армии, помогают стать хорошим скотоводом. Хотя статистика банкротств свидетельствует не в их пользу, всегда находится достаточно отставников, желающих попробовать свои силы на этом поприще, – вопрос, ответить на который помешало время и события. Вмешалась война.

Гудериана никогда не оставляла надежда, что его вновь призовут командовать. В конце концов, это было последнее, что у него оставалось. В сентябре, когда закончилось оформление документов на владение имением Дейпенгоф, Гудериан позвонил Бодевину Кейтелю. Но родственник Гретель опять сказал, что шансы вернуться на действительную службу хуже, чем когда-либо. Хоть Бодевин и был братом Вильгельма Кейтеля, но теперь его влияние распространялось не столь далеко, к тому же через несколько дней его должен был сменить Шмундт. По мере того, как звезда Германии клонилась к горизонту, власть все больше переходила в руки людей, враждебных старому порядку. Наконец-то в полной мере сказались последствия революции 1919 и 1933 гг. К этому времени было хорошо известно, что малейший неверный шаг армейского офицера, который можно было истолковать как проявление оппозиции, привел бы, по меньшей мере, к немедленном увольнению. В сентябре 1942 года, после серьезной выволочки у Гитлера, подобная участь едва не постигла Йодля, доверительно пожаловавшегося Варлимонту: «…никогда не следует указывать диктатору на его ошибки, поскольку это грозит потерей его доверия…». В ноябре 1942 года Варлимонта самого отстранили от исполнения обязанностей, правда, временно. Вильгельм Кейтель вменил ему в вину заступничество за дежурного офицера, майора, осмеливавшегося возражать Гитлеру, выступив в защиту чести и достоинства Роммеля. Майор спасся чудом. «Его могли расстрелять в течение десяти минут», – пишет Варлимонт.

Начиная с этого периода любое прямое сопротивление Гитлеру со стороны офицера было чревато суровым возмездием. Здрвомыслящие, подобно Гудериану, выбирали косвенные методы оппозиции. Моменты, когда фюреру можно возразить открыто, были чрезвычайно редки, но люди хватались и за них. «Какая польза в бессмысленном самопожертвовании?» – говорили они, если, действуя скрыто, можно позднее найти возможность повлиять на дела. Совет Гретель: «Позже ты еще понадобишься отечеству, время еще не пришло», – был таким же своевременным в 1942 году, как и в 1919.

Генералов все больше пугал рост гиммлеровских СС. Части СС стали огромной личной армией. Сначала это войско состояло из дивизий, затем из корпусов и, наконец, из армий. Даже люфтваффе Геринга, чье господство в воздухе клонилось к закату по причине отставания технологии, уступало этому сопернику, престиж которого был очень высок. СС и люфтваффе, пользовавшиеся львиной долей внимания нацистских организаций, забирали себе лучшие кадры и технику. Лишь к концу 1941 года, когда катастрофы, предсказанной фон Шеллем, было уже не миновать, сухопутные силы получили в промышленности такой же статус, как и люфтваффе.

Наступления русских и англичан зимой 1941-1942 гг. в конце концов закончились неудачей, и у немцев вновь возродились надежды. Следующим летом они осуществили ряд успешных операций в России и Африке, в результате которых вышли к Волге в районе Сталинграда, на Кавказ и к Эль-Аламейну. Им осталось пройти всего лишь несколько миль до Суэцкого канала. Однако все эти успехи оказались временными. Осенью продвижение немцев повсеместно застопорилось, а зимой они стали отступать. Сначала под Эль-Аламейном англичане нанесли поражение силам «Оси», испытывавшим трудности на коммуникациях, и отбросили их назад в Тунис. Затем контрнаступление русских привело к окружению сталинградского гарнизона и вынудило немцев оставить Кавказ. Эти катастрофы вкупе с преследованиями со стороны Гитлера наподобие тех, о которых речь шла выше, и его непостоянством требовали от сотрудников генерального штаба огромного напряжения физических и моральных сил. Жизнь для Гальдера стала невыносимой, и почти все вздохнули с облегчением, когда 25 сентября его сняли и заменили очень молодым генерал-лейтенантом Куртом Цейтцлером, имевшим репутацию приверженца гитлеровских идей и обладавшим достоинством, очень ценимым фюрером – беспредельным оптимизмом. Почти сразу же он дал Гитлеру то, что все новые начальники штаба считали для себя необходимым – возведение в ранг официальных гитлеровских требований к каждому штабному офицеру:

«От каждого штабного офицера я требую следующего: он должен верить в фюрера и в его методы командования. В каждом удобном случае он должен передавать эту уверенность своим подчиненным и тем, кто его окружает». Никто не стал этого оспаривать.

Как и его предшественники, Цейтцлер очень скоро втянулся в споры с фюрером как по оперативным, так и по административным вопросам. Гитлер решил лично производить назначения на ключевые посты в сухопутных силах и напрямую подчинить себе отдел кадров, которым руководил Бодевин Кейтель.