По своей боевой мощи они настолько превосходили силы Ремера, что судьба всей Германии в течение более чем часа, похоже, зависела от их позиции.

Эти войска действовали в духе операции «Валькирия», официальной целью которой являлось подавление эсэсовского мятежа. И они никак не противоречили истине, заявив, что подчиняются только Гудериану, поскольку, согласно уставу, все дислоцированные внутри Рейха танковые части находились под его командованием, а командир части получил от Томале инструкцию, что должен выполнять приказы Гитлера, Кейтеля или Гудериана. В этот момент замешательства и неразберихи, когда трудно было отличить друзей от врагов, ошибки оказались просто неизбежны, и совсем несложно было прийти к ложным выводам. Шпеер пишет: «Как Геббельс, так и Ремер посчитали весьма вероятным участие Гудериана в путче. Командиром бригады был полковник Болльбринкер. Я неплохо знал его и попытался связаться с ним по телефону. Известия, полученные от него, обнадеживали: танки прибыли на подавление мятежа». Шпееру, разумеется, не сказали, какой именно мятеж имелся в виду, поскольку танкистам не были известны обстоятельства. Неизбежно встает вопрос о лояльности. Офицеры танковой бригады в тот момент с чистой совестью участвовали в операции, полагая, что та проводится с ведома Гитлера, однако главным авторитетом для них являлся Гудериан, тем более что они рассматривали его как представителя фюрера. Это говорит не только о насущной потребности заговорщиков в поддержке со стороны пользующихся доверием военных руководителей, а не таких, как Бек и его соратники, давно забытые и дискредитировавшие себя люди, но и доказывает правоту тех, кто оценивал Гудериана как личность, в потенциале способную на решающие действия в момент кризиса. События 20 июля 1944 г. подтвердили мнение Гудериана: «…в то время значительная часть германского народа еще верила Адольфу Гитлеру…». Заговорщики не имели в своем распоряжении надежных войск, на лояльность которых могли бы полностью рассчитывать, поэтому у них не было никаких шансов на успех. Даже если бы в последнюю минуту Гудериан внял уговорам Барзевиша и поддержал заговор, это ничего не изменило бы, но Гудериан был бы уничтожен и лишен возможности сделать то, что считал для Германии делом первостепенной важности.

В Растенбурге Гитлер развил лихорадочную деятельность, рассылая приказы, которые должны были привести к искоренению диссидентов и в какой-то степени уничтожили армию.

Что касается Гудериана, то это не первый и не последний раз, когда начальник штаба оказывал ему очень важную услугу. Томале, как и Неринг, был лоялен к Гудериану даже в мелочах. Именно Томале в 6 часов вечера 20-го июля первого спросили, где Гудериан, так как тот должен был немедленно ехать в ОКХ в Лейтцен и брать бразды правления в свои руки в качестве исполняющего обязанности начальника генерального штаба. Вмешалась судьба. Гитлер еще раньше решил избавиться от Цейтцлера, слишком упорно возражавшего ему во многих случаях, и заменить его генералом Бюле. Цейтцлер покинул свой пост в связи с ухудшившимся состоянием здоровья, а Бюле получил ранение при взрыве и на время выбыл из строя. Таким образом, Гудериан совершенно случайно, ибо под рукой у фюрера никакого другого подходящего кандидата не оказалось, достиг «пика своих амбиций», как сказал Варлимонт. Трудно судить, насколько Варлимонт был прав, вынося это суждение, ведь сам Гудериан писал: «…даже злонамеренные сплетники должны признать, что предложение взять на себя бремя ответственности за ситуацию на Восточном фронте в июле 1944 года выглядело не слишком заманчивым». Некоторые, как, например, Шлабрендорф, поверили сплетне, что Гудериан выдал заговорщиков Гитлеру, чтобы в награду получить пост начальника генштаба. Тот факт, что Бюле уже был назначен на эту должность, полностью отметает обвинения и делает ненужными оправдания Гудериана, которому просто приказали повиноваться: «Я считал бы себя презренным трусом, если бы отказался от попытки спасти восточные армии и мою родину, восточную Германию». Это были достаточно веские причины, но имелась и еще одна, о которой он позднее поведал своей семье, Штрик-Штрикфельду и близким друзьям. Необходимо было помешать эсэсовцу стать начальником генштаба, обуздать притязания Генриха Гиммлера и его подручных.

В письме Гретель от 20 августа 1944 г. содержится важный ключ к пониманию затаенных мыслей и намерений Гудериана. Она писала: «Мы часто беседовали об этих ужасных событиях и задаче, которая могла встать перед тобой. Вот как все обернулось! Нам ясно было, и то, что в этот серьезный час мы будем разлучены, и нам придется принимать независимые решения. Итак, теперь каждый из нас должен стоять на своем посту и надеяться, что мы вскоре благополучно воссоединимся… Наша уникальная способность понимать друг друга дает мне силы держаться и не падать духом… Запретные эмоции, но избежать их не удастся. Иногда я впадаю в панику, когда думаю обо всем, что навалилось на тебя. Дай Бог, чтобы фюрер не потерял к тебе доверие. Это основа всего. С потерей доверия исчезнет и все остальное».

Письмо, написанное от руки, по необходимости содержит лишь косвенные намеки, однако кажется вполне очевидным, они вместе обсуждали возможность, что придет день, и ему предложат должность начальника генерального штаба. Ссылка на «запретные эмоции» требует пояснения, на почти наверняка речь идет о предписаниях врача избегать сильных волнений, находясь в состоянии стресса. Надежда на доверие Гитлера не означает, однако, тесную связь с ним, но, скорее, предполагает необходимость цепляться за любую соломинку ради выживания. Это письмо, будь оно перехвачено, могло быть прочитано в контексте преданности фюреру. Никогда прежде инстинкт самосохранения не проявлялся у Гретель с такой силой.

Вступая в должность и. о. начальника генштаба, Гудериан, несмотря на весь свой опыт, не совсем хорошо представлял себе невероятный масштаб задач, которые его ждали. Анализ обязанностей, в круг которых по-прежнему входили и обязанности инспектора танковых войск, показывает, до какого абсурдного состояния низвели роль начальника генерального штаба. В определенном отношении он прежде всего отвечал за операции на Восточном фронте, при этом был связан по рукам и ногам все более усиливающимся контролем со стороны Гитлера и ОКВ. К тому же, в качестве общественной и довольно тягостной нагрузки Гитлер возложил на Гудериана обязанности члена «суда чести». Он должен был проверять личные дела офицеров, в той или иной степени замешанных в попытке совершить путч, которых затем увольняли из армии и предавали суду «народного трибунала» – его обязали заниматься этим. Кроме того, Гудериан предпринимал постоянные попытки сохранить статус армии и генерального штаба и сопротивлялся вмешательству ОКВ и СС в прерогативы ОКХ. Он делал все возможное, чтобы вырвать из лап гестапо невинных или случайно оказавшихся причастными к заговору людей. В качестве гарантии его присутствия Гудериану было запрещено подавать в отставку. Его предшественник Цейтцлер делал это не меньше пяти раз!

У Геркулеса, вычистившего авгиевы конюшни, была задача полегче, чем у Гудериана, ведь поблизости протекала река, облегчавшая ему работу. Ресурсы, находившиеся в распоряжении Гудериана, иссякали с каждым днем. Кроме того, у Геркулеса руки были свободны, а у Гудериана связаны, да и полномочия весьма ограничены. Разумеется, он предпочел бы иметь возможность «…давать указания всем офицерам корпуса генерального штаба, находившимся в армии, по вопросам, касающимся генштаба в целом», однако Гитлер, Гиммлер, Кейтель и Йодль склонялись к тому, чтобы ликвидировать генеральный штаб вообще, и, похоже, не собирались отказываться от этой затеи. Так что Гудериану пришлось идти на еще большие уступки, чем его предшественникам. 23 июля в радиообращении к нации он сказал: «Кучка офицеров, частично состоявшая из отставников, потеряла мужество и, проявив трусость и малодушие, предпочла долгу и чести дорогу, ведущую к позору… Народ и армия сплотились вокруг фюрера… Я гарантирую фюреру и германскому народу, что генералы, офицеры и солдаты вооруженных сил в едином порыве устремятся к победе под девизом почтенного генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга. Преданность – суть чести». А 29 июля он издал печально известный приказ (по мнению Герлица, несколько преувеличивавшего, «произведший раскол в рядах генерального штаба, который так и не удалось преодолеть»), В этом приказе говорилось: «Каждый офицер генштаба должен быть национал-социалистом. Это означает, что в политических вопросах его должно отличать примерное поведение. Он должен быть наставником для младших товарищей, постоянно разъяснять им мысли фюрера в политической сфере, а также в области тактики и стратегии».

В то же время нацистское приветствие по требованию фюрера стало обязательным для вермахта. То, что раскол произошел, факт неоспоримый, хотя, наверное, более правильным будет сказать, что в его основе лежали последствия неудавшегося путча, а не только приказ от 29 июля.

В «Воспоминаниях солдата» Гудериан не упоминает ни о радиообращении, ни о вышеупомянутом приказе. Вероятнее всего, первое было сделано по просьбе Геббельса, тогда развившего лихорадочную деятельность, испытывая сильнейшее давление со стороны Гитлера, обрушившегося на армию с яростными нападками. Умалчивая об этом в своих мемуарах, Гудериан тем самым выражает свое беспокойство по поводу мер, которые его вынудили принять. Если бы он решил затронуть эту тему, то ему, скорее всего, пришлось бы говорить, что цель оправдывает средства. Его средствами являлись сдерживающие действия в духе Микобера, он стремился выиграть время, поступаясь статусом, и выжидал, пока военные действия не зайдут в тупик и тогда можно выторговать приемлемые условия мира. Интересы страны Гудериан ставил превыше собственных интересов и интересов вооруженных сил и, тем самым, возможно, оказывал Гитлеру самую большую услугу. Хотя фюрер и его подручный Гиммлер (назначенный командующим армией резерва вместо Фромма) решили заменить армию формированиями войск СС, но были еще не полностью к этому готовы. Что касается основной части офицеров, они недолюбливали своих партийных «товарищей» и не доверяли им. Заняв положение связующего звена между армией и партией, Гудериан на время гарантировал Гитлеру лояльность армии. Навряд ли какой-либо другой военачальник (за исключением Рундштедта) обладал достаточным для этого престижем. Одной из своих первоочередных задач Гудериан считал полную реструктуризацию ОКХ, а также хотел подтянуть дисциплину офицеров, в новой атмосфере национал-социализма позволявших себе недопустимые вольности, и, где мог, расставлял своих верных последователей, служивших вместе с ним в прошлом – среди них были Праун, начальник связи, и неутомимый генерал танковых войск Вальтер Венк, в 1928 году помогавший Гудериану создавать тактику танкового боя, ставший теперь начальником оперативного отдела.

После покушения на Гитлера штабисты, которые «должны подавать по три хороших идеи в день», были в цене.

Обычные первоначальные отречения были ценой, которую Гудериану приходилось платить за упрочение своего положения при Гитлере. Очевидно, он считал, что шансов восстановить статус-кво почти не существует. 30 июля Гретель в письме, посвященном почти целиком делам в имении, писала: «Мое предчувствие, что настанет день, когда тебя призовут, чтобы назначить на высшую должность в армии, оправдалось. Пусть тебе сопутствует успех, несмотря на то, что сложилась дьявольски сложная ситуация, когда красные орды стоят на границах нашей любимой родины… Пусть фюрер не оставит тебя своим доверием и даст тебе возможность достигнуть свой цели». Что касается доверия фюрера, то трудно сказать что-либо в этом отношении. К этому времени уже никто не верил его словам, да и сам фюрер никому не доверял. 18 августа Гудериан ответил жене: «Трудности необходимо преодолевать, и в этом и состоит моя каждодневная работа. Многое еще нужно сделать, а успехов пока слишком мало. Надеюсь, что, неуклонно двигаясь к своей цели, мы выживем, однако трудно наверстать то, что упущено, чему годами не уделялось внимания». Надежда – это все, что у него оставалось. Хотя Гудериан был еще не готов к признанию неизбежности поражения, но уже понимал – победа недостижима. Когда он вступал в должность, фронт в Нормандии находился накануне краха, в Италии шло планомерное отступление, а на Востоке советские войска захватили огромные пространства, вступив на территорию стран Балтии на севере, устремившись к Варшаве в центре и к Румынии на юге. Все три группы армий в России, а также те, что находились на Западе, претерпевали процесс полного уничтожения. В то же время германские города и промышленные предприятия подвергались жестоким налетам союзной авиации. В подобной тяжелой ситуации Гудериан не мог отделаться от чувства надвигающейся катастрофы, и в этой связи весьма показателен тот факт, что он обратился к историческому прецеденту, дабы оживить свой оптимизм. За образец он взял события 1759 года – поражение прусских войск в битве при Куненсдорфе и его последствия. Тогда положение было таким же отчаянным: Фридрих Великий подумывал об отречении, но продолжал цепляться за соломинку, пока не произошло чудо. Российская императрица умерла, а ее преемник заключил мир с Пруссией, когда та уже испускала дух. Суть безнадежно оптимистической задачи, которую поставил перед собой Гудериан, состояла в стабилизации фронта на Востоке и заключении сепаратного мира на Западе, для чего желателен местный успех.