Гудериана все больше беспокоило функционирование высшего руководства. Он начал сомневаться в фюрере, хотя был далеко не первым, кого посещали подобные мысли. Например, Эрвин Роммель потерял веру в Гитлера еще в ноябре 1942 года. Тогда фюрер запретил ему оставить позиции у Эль-Аламейна, хотя англичане уже прорвали немецкую оборону. После этих ненужных потерь Роммель открыто высказал критику в адрес Гитлера, за что и был отозван из Африки. Он поставил фюрера в довольно затруднительное положение, поскольку тот был вынужден держать любимца пропагандистов на глазах у публики. Роммель получил синекуру – работу в личном штабе фюрера, а затем ему поручили составить план на случай капитуляции Италии. Однако Роммель опять разочаровал Гитлера, предложив покинуть Италию и организовать оборону южной Германии в Альпах. По этой причине Роммеля не назначили главнокомандующим германскими войсками в Италии. Вместо него на этот пост был назначен Альберт Кессельринг из люфтваффе, отличавшийся большей послушностью.

Все эти вещи Гудериан интерпретировал по-своему, связав их с еще одной страшной ошибкой, которую готовился совершить Гитлер, – плохо подготовленным контрнаступлением под Киевом в ноябре. 9 ноября в день, когда Гитлер предложил эту операцию, Гудериан написал Гретель письмо, в котором ясно выразил свои дурные предчувствия. Говоря о серьезности положения на фронте и том факте, что «…понимание ситуации не поспевает за ее развитием, в результате это приводит к запаздыванию в принятии решений», он продолжал:

«Не могу сказать, как долго еще продержусь на своем посту в подобных обстоятельствах. Я не очень оптимистичен. Когда я думаю о том, что Роммелю пришлось сдать командование своей группой армий только из-за того, что дал правильный совет… тогда мне не остается надеяться на лучшую участь. Тем не менее, в этот час считаю обязанностью выразить свое критическое отношение, дабы не нести ответственность за то, что войска брошены на произвол судьбы. Потом я никогда бы не простил себе этого. Скрести пальцы, чтобы все было хорошо».

Это был тот же дух Бартенштейна 1919 года, чувства человека, решившего пожертвовать собой ради дела родной страны. Кому-то может показаться, что Гудериан не очень-то спешил занять эту позицию (спустя целый год после Роммеля), однако следует заметить, что Роммель, прежде чем потерять веру, страдал, находясь в прямом подчинении у Гитлера в течение 18 месяцев, в то время как Гудериану, чтобы достичь подобного состояния, потребовалось всего 6 месяцев. Вполне правомерно сравнение между Роммелем и Гудерианом. Оба в силу своих чрезвычайных боевых достижений пользовались огромной популярностью в народе, оба, каждый по-своему, были фотогеничны и представляли собой благодатную тему для пропагандистов, никто из них не возражал против того, чтобы быть в центре всеобщего внимания. Однако Роммель по части дальновидности, организаторских и административных способностей значительно уступал Гудериану. До войны, как говорит Рональд Левин в своей книге «Роммель как военачальник»: «Его послужной список… является примером постоянного, но типичного продвижения по служебной лестнице». И действительно, Роммель никогда не смог бы выдвинуть и осуществить идею, подобную созданию танковых войск, во всем ее многообразии, когда понадобилось умение вести переговоры. Он не получил подготовку генштабиста и проводил операции гораздо более рискованные, чем Гудериан. Разумеется, оба прекрасно могли разглядеть возможности, открывавшиеся на поле боя, и были великолепными тактиками, хотя лучше подготовленный Гудериан более тщательно просчитывал шансы и, пытаясь добиться своего в ходе различных переговоров, развил навыки дипломата. Когда необходимо, мог проявить терпение и пойти на уступки или выждать более подходящий момент. Однажды Гудериан с грустью и иронией сказал о Роммеле (которым восхищался): «Он всегда хотел идти своей дорогой». Их объединяли одни и те же идеалы, пруссака и шваба, полное согласие в том, что касалось воинской присяги и чести, критика в адрес Гитлера (хотя Роммель был в этом куда более жестким). Однако оба были против его насильственного смещения. Оба напрочь отвергали идею политического убийства.

Гудериан всегда стремился решать проблемы путем договоренностей, хорошим примером тому могут служить его контакты с высшими руководителями, на которые он пошел с целью ограничить власть Гитлера над армией. Подобно его шагам в стратегии и тактике, они были вначале осторожными, прощупывающими, но затем стали походить на удары молота, направленные прямо в цель. Будучи уверенным в отношениях с Геббельсом (Геринга Гудериан исключал по причине его лени), он начал искать подходы к Гиммлеру, но каждый раз натыкался на «непреодолимую уклончивость». Едва ли можно было ожидать чего-либо иного от человека, являющегося смертельным врагом армии. Возможно, ранее Гудериан этого не осознавал. Тем не менее, начав искать подходы к Гиммлеру, он проявил политический реализм, признав тот факт, что рейхсфюрер СС был самой могущественной фигурой после Гитлера. Потерпев неудачу в высших сферах, он перенес центр тяжести своих усилий ниже, несколько дней спустя обратившись к Йодлю и выложив перед ним план реорганизации верховного главнокомандования, суть которого состояла в том, чтобы Гитлер перестал осуществлять контроль за ходом операций и ограничился «…привычной для него сферой деятельности, контролем политической ситуации и высшей военной стратегией». Полагая, что этим предложениям суждено достигнуть ушей Гитлера, и зная, какой должна быть реакция, Гудериан смело положил свою голову на плаху. Результат может показаться удивительным. Йодль, преданный идее полного контроля за ходом военных операций со стороны ОКВ и хранивший верность Гитлеру, с невинным выражением лица спросил: «Разве вы знаете лучшего верховного главнокомандующего, чем Адольф Гитлер?» Гудериан говорит, что после этих слов убрал свои бумаги в портфель и вышел. В этом поступке проявилась импульсивность, свойственная Гудериану, хотя в брошенном им вызове нет и намека на нее. Впрочем, не приходится сомневаться, что многие высшие руководители расценили его предложение именно с этой точки зрения, потому что всегда давали такую оценку обычному поведению Гудериана. Тот был бы чрезвычайно наивен, если бы считал, что Гитлеру об этом не доложат, а потому ждал немедленного увольнения. Однако пока ничего не происходило: ему позволили продолжать свою деятельность по возрождению танковых войск и пытаться влиять на уже распадавшуюся систему. Неясно, сообщили Гиммлер и Йодль Гитлеру о беседе с Гудерианом или нет, но фюрер хранил молчание.

Ни от какого другого генерала Гитлер не потерпел бы такого афронта, и уж тем более, не оставил бы его на службе. В январе 1944 года Гудериану даже представилась возможность изложить свои взгляды по вопросу о реорганизации управления войсками. Гитлер пригласил его к себе на завтрак. Дискуссия началась ссорой, вызванной идеей создания сильной оборонительной системы на восточных рубежах Германии. Гитлер сыпал цифрами, которые уже успел затвердить, и отрицал возможность осуществления замысла. Гудериан доказывал обратное. Затем разговор зашел о верховном главнокомандовании. О том, что происходило, мы можем судить лишь по свидетельству Гудериана. Похоже, он все же так и не сказал Гитлеру в лицо, что тому следует ограничить свои полномочия, поскольку впоследствии писал: «Мои косвенные попытки… не увенчались успехом». Вместо этого Гудериан предложил, чтобы Гитлер назначил начальником генерального штаба вооруженных сил генерала, которому полностью доверял. Естественно, Гитлер распознал в этом предложении плохо замаскированную попытку лишить его части власти и, конечно же, отверг. Гудериан сделал вывод, что такого генерала, которому Гитлер всецело доверял бы, в природе не существует, и начал задавать себе вопрос: «К кому же, в конце концов, обратится Гитлер за помощью в управлении войсками? Будет ли это пехотинец, летчик или же совершенно неквалифицированный нацистский бонза? Мог ли таким человеком стать военачальник, который, сохраняя внешние признаки лояльности Гитлеру, был бы всецело предан Германии?»

Над Германией нависла гнетущая атмосфера обреченности. Воздушные налеты, осуществлявшиеся днем и ночью, имели своим следствием многочисленные жертвы среди гражданского населения. Целые кварталы и даже города были превращены в руины. Кольцо фронтов вокруг Германии сжималось все туже, и угроза вторжения армий антигитлеровской коалиции на территорию собственно Третьего рейха, что сулило еще более страшные беды, становилась реальной, и лишь чудо могло ее предотвратить. После неминуемого вторжения на Западе количество фронтов должно было увеличиться, и это в то время, когда ресурсы Германии были напряжены до предела. Реально представляя все эти ужасы и зная, что человек, находившийся у руля, неисправим, те, кто старался добиться его смещения, резко активизировали свою деятельность. К самой активной части заговорщиков, возглавляемой Беком, в мае 1943 года присоединился полковник Клаус фон Штауффенберг, ненавидевший нацизм до мозга костей, человек, который в 1941 году пытался сделать Гудериана главнокомандующим сухопутных сил. Это был великолепный организатор. Несмотря на тяжелое ранение, стоившее ему руки, он трудился весьма эффективно и привнес в планирование переворота рациональную целенаправленность. После убийства Гитлера и ареста верхушки нацистской партии и СС власть в стране должна была перейти к армии. В качестве прикрытия для этого путча был разработан план, называвшийся «Операция «Валькирия» и официально предусматривавший действия армии против СС, если те вдруг поднимут мятеж, или против возможного восстания иностранных рабочих, которых к тому времени в Германии уже было несколько миллионов. В ходе подготовки путча встала необходимость привлечения к этой работе гораздо большего количества людей на периферии, чем те немногие, кто начинал ее. Вследствие этого значительно возрос риск разоблачения, необходимо было соблюдать крайнюю осторожность по отношению к генералам, зараженным идеями нацизма. В этом плане очень показателен факт, что заговорщики не относили Гудериана к числу таких генералов, что бы ни думал о нем Геббельс. Гудериан знал об их деятельности, и не только через эпизодические контакты с Герделером. Его регулярно информировал Томале. Хотя ни Гудериан, ни Томале не признаются в соучастии, некоторые источники указывают, что Томале в августе 1943 года в беседе с одним из организаторов заговора, генерал-майором Гельмутом Штифом, сказал, что Гудериан «…недвусмысленно отказался от участия в заговоре, поскольку потребовалось бы открыто выступить против Гитлера». Кроме того, именно Томале устроил встречу Трескова и Гудериана в доме последнего, и именно он предупредил Трескова, чтобы тот не упоминал о причастности Клюге к заговору. Однако, по словам сына Гудериана: «Тресков упомянул Клюге, и мой отец взорвался… Так дискуссия закончилась». Совершенно очевидно, Томале был в определенной степени поставлен в известность и знал о дилемме, мучившей его шефа, в сознании которого не могли примириться две вещи – необходимость соблюдения присяги Гитлеру и соучастие в его убийстве. Кроме того, Гудериан пытался оценить шансы заговорщиков на успех и возможные последствия провала. Было бы удивительно, если бы между командующим и его начальником штаба существовали иные отношения.

У Гудериана часто происходили столкновения с Гитлером. Он не одобрял «охоту на ведьм», жертвами которой становились генералы, терпевшие поражение на фронте, и старался противодействовать этому тем, что демонстративно медленно вел порученные ему расследования. Что касается стратегии на театрах военных действий, Гудериан выражал свое острое несогласие не только по поводу ведения операций в России, но и с оборонительными сооружениями во Франции, где Гитлер поддерживал Роммеля в его намерении подтянуть мобильные силы поближе к побережью. Гудериан соглашался с Рундштедтом и фон Гейром, предполагавшими расположить их в центральной части Франции. Результатом явился компромисс между этими точками зрения, имевшими как достоинства, так и недостатки, поскольку главным аргументом Роммеля в пользу передового базирования бронетехники явилось опасение налетов союзной авиации. В этом деле у Гудериана было куда меньше опыта, чем у Роммеля, хотя он и признает, что лично убедился, с какой безнаказанностью вражеская авиация на западе летала над полигонами и бомбила, что хотела.