Всё это до смешного напоминало разговоры о модных направлениях в живописи или поэзии; впрочем, у швей и портных — особое искусство, по-своему не менее сложное.

Так или иначе, но к ужину я спустилась с солидным опозданием и очень, очень усталая. Дети уже отправились по спальням. Только дядя Клэр любезно задержался, дабы составить мне компанию. Магда накрыла на стол и, извинившись, вернулась на кухню — присматривать за помощницами повара, потому что сам он уже ушёл.

Мы с дядей остались вдвоём.

— Ваш второй маскарад, прелестная моя племянница? — поинтересовался он с лёгкой ноткой недовольства. — Ещё не наигрались в платья и маски?

— Третий, — поправила я его с улыбкой, сердцем чувствуя за ворчливыми интонациями искреннюю заботу. Или, точнее, намёк на неё. — Уличный праздник в Серениссиме был прекрасен. А вы бывали на маскарадах, дядя?

Он брезгливо поморщился:

— Чаще, чем хотелось бы.

— Что, и в королевском дворце, на балу в ночь на Сошествие?

— Слух меня не обманывает, милая племянница? Это сарказм? — фыркнул Клэр.

— Вините слишком острый соус к птице и трёхчасовую битву со швеёй, — невозмутимо парировала я.

Настроение стремительно улучшалось.

— Вы переняли дурные привычки у вашего друга-детектива, — вздохнул дядя. — И, отвечая на вопрос… Семейство Черри недостаточно благородное, чтобы нам высылали приглашения. Однако дважды я бывал на королевском маскараде в качестве спутника.

«Чьего именно спутника?» — хотело было полюбопытствовать я, но тут в столовую вошёл весьма озадаченный мистер Чемберс и объявил, что ко мне посетитель.

— Догадываюсь, кого принесло, — пробормотал Клэр, комкая полотняную салфетку и буквально впечатывая её в стол. — Лёгок на помине.

Я только вздохнула; догадаться, право, было нетрудно.

— Мистер Норманн?

— Да, леди Виржиния, — с полупоклоном ответил мистер Чемберс, пытаясь сохранять невозмутимость хотя бы в присутствии непредсказуемого баронета. — Проводить его в гостиную?

— Лучше сюда, покачала я головой, памятуя о неуёмном аппетите детектива. — И прикажите подать дополнительный прибор. Вы не возражаете? — обернулась я к Клэру, но ответить тот не успел.

Эллис, очевидно, сам пригласил себя в столовую и теперь стоял на пороге и улыбался по-особенному весело и лукаво, с легчайшим оттенком азартного безумия. Когда я видела это лисье выражение лица, то сердце замирало — в совершенно не романтическом смысле, конечно.

— Виржиния, — сразу позвал детектив, едва кивнув замершему Клэру. — Спрошу без экивоков: вы уже слышали об «ужине мертвецов»?

— Нет, не приходилось, — с запинкой ответила я, искренне недоумевая. В утренних «Бромлинских сплетнях» ни о чём подобном не писали, в «Вестнике» тоже, да и никто из посетителей кофейни не произносил таких слов. Правда, вечернюю газету мне ещё не доставили, и, возможно, там…

Однако дядя Клэр, который уж наверняка её прочитал, также пребывал в замешательстве.

— «Ужин мертвецов»? Звучит скверно. И на редкость безвкусно… Впрочем, вам подходит, детектив, — брезгливо скривился он.

Я только вздохнула. Удивительно, что при таком количестве разнообразных, исключительно выразительных гримас кожа у дяди оставалась гладкой, почти юношеской — ни морщин, ни складок, выдающих скверный характер, и лишь вблизи можно было заметить следы времени.

Эллис только отмахнулся от шпильки:

— Привыкайте. Не исключено, что вскоре эта безвкусица будет на всех первых полосах… Причём в чудовищно искажённом виде. Если, конечно, я не найду способа надавить на «Бромлинские сплетни» нынче ночью.

— Значит, завтра почитаем и узнаем подробности, — елейно улыбнулся Клэр. — Вы закончили?

— Ещё нет, — пробурчал Эллис, плюхаясь за стол. Заштопанный, донельзя старомодный каррик он не снял, только расстегнул, так что стал виден клетчатый шарф. — Я зашёл предупредить вас, Виржиния. Дело в том, что прошлой ночью в доме номер семнадцать по улице Генерала Бойля служанка обнаружила семь тел. Двое мужчин, пять женщин. И… в общем, среди них сын полковника Арча. Вы его должны знать.

В первую секунду я даже не поняла, что он сказал. Но потом перед глазами, как наяву, промелькнуло свежее, розовощёкое лицо, нервные руки, отблеск ламп в начищенных золотых пуговицах. Картинка распадалась на отдельные фрагменты, словно разбитый витраж. И вспомнился вдруг очень живо запах лилий и пионов; большие, слегка безвкусные букеты, робкие комплименты…

Арч-младший не был мне даже другом — всего лишь одним из посетителей «Старого гнезда», юноша, чьи знаки внимания слегка выходят за рамки обычной вежливости. Но всё же вот так узнать, что он мёртв… Бедный полковник! Кажется, теперь у него остались только дочери.