– Ты в порядке? – спросил он. Лиза кивнула и села рядом.

– Где ты была?

Лиза немного подумала и ответила:

– Я не помню.

– Случилось что-то страшное?

– Я не помню.

– С тобой что-то случилось, да? Нет, я знаю, то есть стоп. – Марк потряс головой. – Давай говори. В любом случае, что бы это ни было, я… То есть нет. Что они делали? С тобой сделали что-то? Главное, ты просто помни, что я на твоей стороне, поэтому говори все как есть, не надо бояться.

Лиза пожала плечами и снова ответила, но уже с другой интонацией, немного вопросительной:

– Я не помню?

– Вообще ничего? – нехорошим голосом спросил Марк.

– Ничего не помню, – покачала головой Лиза.

– Какой день недели сейчас?

– Четверг? – радостно спросила Лиза. Судя по ее голосу, с ней ничего ужасного не произошло и никогда не произошло бы.

Марк снова положил голову на руки и деловито спросил:

– Мы уедем отсюда вообще?

– Три часа ночи, – успокоила его Лиза. – Не нервничай. В семь утра пойдем в кассы, купим билеты на утренний поезд. Главное, что все живы.

Марк взвалил на плечи рюкзак, Лиза забрала у него сумочку с телефоном, на котором она потом увидела 20 неотвеченных вызовов, от Марка в основном, схватилась за чемодан, и они потащились в какой-то парк у вокзала тусоваться до утра: куцые ночные деревья, шумная мелкая горная речка с камушками.

Марк всю дорогу молчал. Лиза тоже.

– Разве так можно – ничего не помнить? – спросил он, когда они стояли на мостике и смотрели на рассветные переливы речки.

– Абсолютно запрещено, – согласилась Лиза и вдруг заметила, что до сих пор сжимает в руке раковину-рапану. Размахнувшись, она швырнула ее в речку.

– Это потому что мне очень нужно сюда вернуться, – объяснила она. – Иначе не вернусь уже никогда.

Марк взял из другой ее руки рукоятку чемодана и c выражением мученичества на лице потащил его по гулко грохочущему асфальту. В мусорном ящике празднично, как в торте, сидели голуби. Громко выла какая-то утренняя птица. Пел тоненькую электрическую песню троллейбус. Город просыпался.

Потом, уже дома, Лиза много ходила с этим по разным врачам, даже делала МРТ головного мозга и электроэнцефалограмму, пару раз лежала в стационаре по три-четыре дня, а потом с огромным трудом получила справку для автошколы, чтобы права получить, потому что нужен был документ, что не лежала в этом психическом стационаре, а она лежала, пусть и три дня. Но договорились как-то, договорились.

Один человек уехал на заработки за океан, а его ждали дома четверо человек детей, все дочери, и супруга Жанна, законченный невротик.

Вначале все шло хорошо: посылки с джинсами для всех пятерых, жевательная резинка блоками, губные гармошки, дудочки то ли брюки, то ли трубить на весь дом (Жанна вдавливает ладони в пульсирующие виски и шипит сквозь зубы: замолчи, замолчи, змея), индейские бобы какао, платья всем на вырост. Деньги тоже присылал – вначале все вместе ходили на почту, потом два раза в затопленный банк на Садовой, потом в кафе «Сайгон» на окраине города черный засаленный мужик в лисьей маске выдал мятые, скрученные, как фотопленка, купюры дождевого, плесневого оттенка, а потом Жанна где-то откопала ключ от оранжевого пожарного ящика с песком, врытого в землю во дворе около электрощитовой, и раз в две недели, по пятницам, ходила к этому ящику и, оглядываясь, не идет ли кто, торопливо ворочала ключом в трижды крашенном замке, приоткрывала дверцу и нашаривала в песке то пластиковую мыльничку с деньгами, то целлофановый пакетик из-под мексиканского арахиса (тоже с деньгами), то целый черный бумажник – немного поношенный, зато внутри полторы сотни, старшим как раз на школу сдать, требовали на ремонт класса.

Посылки тоже перекочевали из главного почтового отделения за город, надо было довольно долго ехать на автобусе и выходить около маленького деревянного храма, в котором во время службы поют и выпускают мышек (такой храм: где-то птичек выпускают, где-то мышек, где-то ничего не выпускают, только впускают) – поговорить с худым черным человеком около свечного ларька, и тогда он взмахнет плащом, шатко поднимется, пройдет через все коптящие миром и светом залы, приподнимет ковер и спустится в подвальчик, из которого вынесет две банки с закатками (помидоры, маринованные яблоки) и сверток с чистым, накрахмаленным постельным бельем и кое-какие рубашонки, – это прислал одежду, получается, но уже не на вырост, а на уменьшение, на обратное направление, на возврат в возраст крика, трепыхания, терпкой молочной макушечки. Иногда ездили в другое место, трехэтажный домик с табличкой в одном из микрорайонов: сидели в желтом коридоре и ждали очереди, из-за двери с табличкой «Суховеев» выносили большие черные пакеты с тканями, консервами, едкой охристой краской для стен и пола (пришлось сделать мини-ремонт, не продавать же).

Иногда присылал драгоценности. Старшей дочери крестик золотой (только у Иисуса были глазки из страз, поэтому в школу носить запретили, восьмиклассницы, завистливые сучки, прибьют, отковыряют себе на заколки, храни дома). Три тугих некрасивых перстня-печатки, совершенно одинаковых – два медных, зато один из платины. Серебряную ложечку младшей дочери – но с дырочкой посередине (жвачкой залепила, ест суп и хохочет). Обычно такие посылки подороже шли через траву и песок – можно было в обычной песочнице в районе покопаться или, например, в Ботаническом саду свернуть на запретный лужок и идти десять шагов влево, десять шагов вправо, потом снова десять влево, и вот сверточек, и в нем змееныши из жемчуга, часы «Вояж», шлифованного морского стекла пробки от несуществующих графинов, фарфоровые куколки с палец – на всех, для всех.

Потом уже начались сложности. Иногда долго ничего не присылал. Супруга Жанна, случалось, могла часами и днями ходить где-нибудь по микрорайонам, но ничего не присылал – неделю, две, три. Потом мог блеснуть в пыли хрустящий целлофановый сверточек с пестрыми колготами – хватала, прижимала к груди, бежала домой, внутри себя тихо и монотонно понимала: были проблемы в почтовом отделении, задержали зарплату, обманули с наличкой, обманули с переводом, начальник подвел, в банке перерыв. С деньгами становилось все хуже: иногда ключ не подходил к замку в пожарном песочном ящике, и сбивала все руки, пытаясь открыть, – но не открывалось, видимо, кому-то другому что-то присылал, поняла она и будто почернела, осунулась. Проходило время, она спускалась к ящику, проверяла – ключ снова подходил, в ящике лежали оранжевые и жесткие, как баскетбольные мячи, апельсины. Это было извинение – прислал детям фруктов. Кому были остальные, не открываемые ее ключом, те чужие посылки? Кому он присылал деньги? Старалась не думать об этом, ничего не говорить дочерям. Но однажды спустилась к ящику и увидела, что висит чужой, блестящий новый замок, пахнущий дождем, машинным маслом и арбузным сахаром. Было понятно, что ключ можно выбрасывать, не подойдет уже никогда.