– Завод «Желтый октябрь», – киваю я, фотографируя заоконные холмы, полные увядающей осенней акварели. – Давай, заводик, работай, мы сдадим зачет экстерном.

– Вообще странный какой-то эффект, такое бывает? – продолжает бормотать Антон. – У нас как-то каштаны на проспекте зацвели в конце сентября, но потом оказалось, что это просто такой паразит, минирующая моль – заминировала каштаны, которые решили, что вдруг весна и пора цвести. Минирование юностью, обман будущим, ну как так можно, как насекомое может быть такой сволочью.

Мы смотрим на золотую заоконную осень, и я вижу, что у Антона дрожит объектив.

– Знаешь, у меня в этом парке уже когда-то было похожее, так что это нормально, – пытаюсь успокоить его я. – Послушай. Лет семь назад мы тут гуляли с Винсом, помнишь его? Оказалось, что он никогда в жизни тут не был – а это ведь самое мистическое место в городе. Я ему говорю – мол, пошли вечером к Чижевским, там всегда бал ведьм, Белая Панночка рыдает у плотины по своему похороненному заживо жениху, труп гражданки Телицкой, замученной чижевским маньяком, угрюмо красит собственную оградку – это причем не могила, а кенотаф, ну, ты знаешь, а Винс не знал, в общем, я решила его как-то развлечь, у него уже тогда была ужасная депрессия, из-за которой все потом, наверное, и случилось – и вот мы приходим сюда, гуляем, я показываю ему оградку, выкрашенную Телицкой, показываю этот жуткий осенний яблочный туман, похожий на саван, расстеленный над всей долиной, мы доходим до развалин костела, я рассказываю ему что-то жуткое про призрак Донны Жанны – помнишь же, тут ходит иногда Донна Жанна, речная фея? – и вот я вижу, понимаешь ли, какое-то сраное кладбище, свежее, как штрудель, просто дымится буквально, вот-вот из печи, будто пирожок. Я смотрю на кресты – а они прямо со слезой, живое такое дерево. Смотрю на могилы – а там земля дышит, парная такая. И Винс говорит – это ты тоже меня сейчас пугать будешь, да? Да, говорю я, дружок, проблема в том, что тут никакого такого кладбища не было никогда. Винс мне сразу – неправдоподобно, в общем, пугаешь. А я хожу медленно-медленно мимо крестов, трогаю их задумчиво и говорю – надо же, какие свежие, странно-то как. И до самой кромки этого тугого тумана – кресты. Мы начали с Винсом таблички читать – а там годы, ну, 1907, 1912, такое. И надписи свежие, мы даже в краске запачкались. И я, значит, стираю эту краску с рук и говорю – ну что ж, Винс, так бывает. Кладбище, значит, у нас тут у костела. Больше ста лет ему, кладбищу. На прошлой неделе не было – а сейчас есть. Ну, так бывает. Видишь же – стоит, свежее все. Раньше не было, а теперь есть. Обычное дело. Что тут поделать, если глаза это видят, руки это трогают – кладбище как кладбище. Так вышло. Чему тут удивляться. В жизни всякое бывает. Короче, ничего страшного. Я, натурально, себя как-то убедила, что в жизни может быть всякое, и что нет ничего странного в том, что мы оказались на свежем кладбище, которому сто лет – мы же там оказались и не умерли, в конце концов. Короче, в это мгновение я поверила в невероятное. Фактически, я стала другим человеком. Мне кажется вообще сейчас, что это был самый важный момент в моей жизни – момент, в который, сталкиваясь с неведомым, ты делаешь некое немыслимое душевное движение, фактически перестраивая весь свой разум – чтобы это принять и поверить в это безоговорочно, и не сойти с ума, конечно. И вот представь – я смотрю на то, чего не может быть, и говорю: ну, кладбище. Обычное дело. Пойдем домой, друг, домой пойдем.

– Боже, – сказал Антон. – Ужас какой. И теперь тебе вместо кладбища показывают осень из окна в марте?

– Да нет, – ответила я. – Винс решил, что я его разыгрываю, но я так правдоподобно, по его словам, изобразила человека, который справился с немыслимым шоком встраивания в свою систему восприятия необъяснимого, что он утром поехал в этот парк, понимаешь? Чтобы поутру уже посмотреть на это все – видимо, он решил, что не будет его, кладбища. И оно там, короче, было. В смысле, там киношники сериал снимали. И сделали такое быстрое кладбище для сериала, насыпали могилки по-быстрому, таблички тяп-ляп.

– Тьфу! – плюнул Антон. – Я думал, что там и правда мистика, туман, могилы над рекой!

– В том-то и дело, что мистика там действительно была, – объяснила я. – Потому что Винс благодаря мне увидел, что происходит с обычным человеком, который сталкивается с чем-то мистическим. Он ведь думал, что я его разыгрываю. Короче, он сказал, что я самый отважный человек из всех, которых он когда-либо видел. Постоянно повторял: «Ты точно знала, что кладбища тут никогда не было, и ходила такая спокойная среди крестиков, даже пританцовывала – ой, кладбищечко, как мило, вчера не было, сегодня есть, пошли домой, в общем – ты смелая, а я трус и почти подлец, не поверил». Ну, я и правда не кричала, не паниковала. Я просто приняла это как данность.

– И при чем тут эти деревья? Их тоже киношники посадили, ты хочешь сказать? До самого горизонта?

– Нет, не в этом дело. Просто смотри – теперь, если я вижу что-то странное, я вообще не чувствую, что это странно. У меня полностью перестроился мозг, что ли, после этого случая. Ну, октябрь. Сегодня есть, завтра не будет. Мало ли чего завтра не будет. Не подходи ко мне, видишь, я как чумная с этими своими озарениями.

– Пойдем отсюда, – сказал Антон. – Наверное, ты меня тоже разыгрываешь. Тут просто природная аномалия, теплотрасса, эффект осени.

Это все точно уже было. Ощущение, что здесь все раньше было совсем не так, как сейчас. Я плохо помню ландшафты города, это правда. Я могу ходить по улице, где снесли все старые дома и неторопливо строят какую-нибудь адскую новую гостиницу буквально годами, но заметить, что все изменилось, только тогда, когда отель «Сатана» наконец-то сдали в эксплуатацию. «Что это за чертов дом?» – обычно в полном ужасе кричу я, стоя посреди проспекта и тыча пальцем в громадину из стекла и бетона, которая возводилась тут уже три года. Меня уводят под руки. Занавес.

Но тут и правда было что-то не так.

Когда мы спускались по лестнице, я остановилась и сказала это вслух:

– Антон. Только не бойся. Я вспомнила. Тут не было лестницы. От дома же остался только какой-то муляж, каркас, груда кирпичей. Я это видела зимой, еще жаловалась потом всем, что от старого дома остались только стены. Его почти снесли три года назад. Я правда не знаю, почему тут это все сохранилось. Этого уже давно нет. На доме же висит табличка «продается», этот каркас продается. Никаких лестниц.

– Так, – сказал Антон, – Просто спокойно выходим. Давай ты сейчас скажешь, что кладбище было настоящим, и мы поймем, что тут просто какая-то дыра.

Я покачала головой:

– Нет. Оно было бутафорским. А эта фигня настоящая. Рыбки на подоконнике – я их фотографировала лет шесть-семь назад, что ли. Кажется.

Антон стал белым-белым, как снег.

– Пожалуйста, давай выйдем отсюда и подумаем, как выйти отсюда в более глобальном смысле.

Мы очень медленно спустились по лестнице, вышли в открытую дверь и так же медленно, как будто нас тошнит чем-то очень ценным вроде золотых монет, спустились к реке. По зеленой воде красиво, как пирожные, плыли блестящие нарядные уточки в пестрых платьицах.