Тем же вечером в жарко натопленной бане, полной горько-сладких незнакомых ароматов, Грушенька безболезненно и как-то почти незаметно избавилась от своего несчастного плода. Она так ни разу и не сумела подумать о нем – «ребенок»; и от этого было так невыносимо стыдно, что опять захотелось закончить все самым радикальным образом, сразу и навсегда.

Грушенька вспомнила об этом, и стыд тотчас ожил, совсем свежий и жгучий. Она схватилась за край кровати, подавляя порыв немедленно вскочить и бежать… нет, не под поезд и не в канавку – в церковь! Там всенощная как раз. Внутрь-то не войдет, совестно, да хоть постоит в притворе. Осторожно откинула одеяло, поднялась – пружины даже не скрипнули. Вот и хорошо. Гриша спит себе, вот и пусть спит. Она даже одним глазком на него не взглянет, чтобы не разбудить. Ей этого не надо. Ничего ей не надо, никакого Гриши!..

Еще вчера она была уверена, что Лизин совет – чрезвычайно дельный. «Ты люби его, люби так, как только умеешь, привяжи его к себе накрепко! Чтоб он только о тебе и думал, только тебя и хотел!» И откуда только ей, Лизе, о таких делах знать-то? Вроде – порядочная… Впрочем, что там. Лиза, это было понятно по ухваткам и недомолвкам, в таких делах очень даже разбиралась. Может, куда получше шляпницы Лауры. И что-то было у нее на душе… какая-то тайная комнатка, мало подходящая для богоданного мужа Кузьмы, гераней и занавесок с незабудками. Грушеньку это иногда пугало, а иногда – хотелось пожалеть Лизу… вот уж непонятно, с чего!

Впрочем, Лизины сложности ее мало занимали. Если она о них сейчас и вспомнила, то оттого, наверно, что не хотелось думать о своих. Она тихо отошла от кровати, потянулась за платьем, переброшенным через спинку стула. Ветер за окном раскачивал фонарь, и блеклый желтый свет бродил по незнакомой комнате, высвечивая углы громоздкой мебели. На столе, рядом с книгами, сдвинутыми на угол, поблескивала чайная посуда. Гришина чашка была почти полна. Он весь вечер нервно отхлебывал из нее, а Грушенька доливала, и долила в последний раз перед тем, как…

Ох, как же его колотило, как дрожали руки и необыкновенным, смутным блеском сияли глаза! Грушенька и сама готова была от страха в обморок упасть – чуть раньше, когда они еще пробирались коридором мимо двери квартирной хозяйки (как индейцы по тропе войны, сказал Гриша, и она сразу вспомнила объяснения Софьи Павловны: с носка на пятку… это привычка…), – но потом страх пропал, и ей снова захотелось смеяться и плакать, особенно когда Гриша, торопясь и обрывая слова от волнения, стал уговаривать ее не пугаться, объяснять, что он – умеет… знает, как надо!

Ах, Господи. Он ничего не умел и ничего не знал. И ей пришлось пустить в ход все свое наработанное за год искусство, чтобы он этого не понял. Чтобы в конце концов заснул с уверенностью, будто все сделал как надо, не испугал, не обидел и не сделал больно бедной невинной девочке. Ах, как это было трудно. И главное… главное – удалось ли?!

Она опять сходила с ума от страха. Бежать, бежать без оглядки! Пока он не проснулся, не задал вопрос, на который, хочешь – не хочешь, а придется ответить! Только как выйти в коридор? Она ж не индеец, она не умеет с носка на пятку… И – как уйти от него? Грушенька, не выдержав, оглянулась. Свет фонаря не доставал до постели, там стояла сонная тьма… и слава Богу. Она взяла Гришину чашку, попыталась вспомнить, с какой стороны он пил. Чай, из-за плававшей в нем большой дольки лимона, оказался таким кислым, что у нее заломило скулы. Она сделала маленький глоток, потом еще…

– Грушенька, ты что? Господь с тобой!

Рука дернулась, чай выплеснулся на платье, и Грушенька с опозданием поняла, что плачет, вернее – рыдает в голос! В следующий миг он был рядом. Грушенька, не поднимая глаз, застыла, всхлипыванья замерзли в горле… Обнимет, нет? Он помедлил совсем чуть-чуть, не решаясь – и, когда обнял, Грушенька вновь принялась рыдать, почти с облегчением, крепко обхватив его руками.

Он что-то ей говорил – бессвязные нежности, удивительные, никогда прежде не слышанные слова: душа моя, ангел Грушенька! – она, зажмурившись, подумала: ни за что не признаюсь!

– Грушенька, я нынче же в Гостицы… своим объявлю, что женюсь. Ты у графини своей ни дня больше не останешься! Анна Арсеньевна – добрейшая женщина, не будет возражать, что я с женой… а нет, так и другую квартиру найдем… А маменька, она против только потому, что боится, будто я учебу брошу. Так я и не брошу! Служить буду и учиться… Мы – потянем, верно, Грушенька?

Софи проснулась затемно. Лежала в постели, думала о Туманове. Долго смотрела на постепенно светлеющее небо, наблюдала за тем, как медленно плыла меж чернеющих ветвей яркая звезда. Когда кончики ветвей зарозовели от близкого рассвета, а звезда поблекла, поняла, что больше вылеживать нечего – пора вставать.

Занятий в школе сегодня, в воскресенье, не было, дел никаких не намечалось. Ариша еще с вечера отпросилась наутро в церковь в Неплюевке, где она помогала дьячку прибираться после воскресной службы.