– Болтает, значит, мерзавец? – усмехнулся Туманов. – Ну и пусть болтает, на то и рассчитано…

– ?!

– Я испугался, Иосиф… Жутко испугался, как в детстве, до сухого языка и дрожи в коленках. Вдруг этот негодяй не успокоится, продолжит свое дело? Как ее оберечь? Мне хотелось бы запереть ее вместе с Саджун где-то, пока не выяснится все, стражу с ружьем приставить, самому собакой сторожевой на коврике у двери лечь… Но ведь никак нельзя… Ты видел ее… А Саджун и вовсе всегда за нас обоих решала… Вот я и показал всем, что я ее от себя прогнал, а она мне видеться с ней запретила… Ребячество все, я понимаю сейчас, но что сделать-то было? И еще… – Туманов замолчал, оборвав себя на полуслове. Потом в комнате прозвучал какой-то странный, физически неприятный звук. Иосиф не сразу догадался, что это Михаил скрипит зубами.

– Тьфу, гадость! Прекрати сейчас! – болезненно морщась, закричал Нелетяга. – Не смей при мне так делать, у меня от этого кишки в узел сворачиваются. Ну, говори, что там у тебя еще?

– Вот! – Туманов протянул Иосифу знакомый голубоватый лист бумаги.

– Да я уж читал вчера, – удивился Иосиф. – Ты забыл, что ли?

– Это новый, – мучительно кривя лицо, сказал Туманов. – Нынче только Мартынову оборванец какой-то передал.

Иосиф развернул лист, прочел строчки, написанные все тем же, красивым, разборчивым подчерком с многочисленными завитушками.

«Туманов!

Моя затея обернулась пока неудачей, о которой я, впрочем, ни мгновения не жалею. Твоя избранница Софья – царевна вся – совершенство, от пяточек до макушки, особенно же хороша родинка в форме звезды под левой грудью. До новой встречи.

Твой должник Недоброжелатель»

– Тебя это волнует? – спросил Иосиф, внимательно глядя на Туманова.

– Не то слово! Я сам от себя такого не ожидал.

– А есть ли родинка?

– Не ведаю!!!

– Так спроси ее. Если я правильно ее понял, она – ответит.

– Иосиф! Ты про меня что-то гадкое и грязное знаешь. Представь, что это – десятая часть. И скажи мне теперь, как на духу: имею я право у нее спрашивать?

– Не имеешь, – подумав, твердо ответил Нелетяга.

– Вот и я так решил, – сказал Туманов, встал с кровати и вышел из комнаты.

– Пошел водку искать, – пробормотал Иосиф себе под нос и замер, задумавшись и горестно подперев щеку узкой ладонью.

Туманов стоял в кладовке на втором этаже клуба и через тайное круглое окошко, замаскированное под элемент декора (подобных приспособлений в Доме Туманова было немало) смотрел с галереи вниз, где Софи прощалась с Олей, Гришей и Аркадием. Лицо его было хмурым, отекшим и, пожалуй что, неприятным для взгляда.

Внизу Софи, размахивая руками, что-то темпераментно втолковывала Грише. Тот, кажется, возражал. Оля меланхолично поглаживала Гришу по рукаву, иногда подавая какие-то короткие реплики. Все трое – тонкие, не слишком высокие, с хрящеватыми породистыми лицами, тонкими щиколотками и запястьями и словно вздутыми невидимым ветром волосами – напоминали небольших породистых лошадей, и как-то очень заметно отличались от основательного, большеногого и тяжеловатого Аркадия, который даже и стоял наособицу от них, в стороне, с улыбкой глядя на объясняющихся аристократов с расстояния явно большего, чем реальные пара саженей.

Увиденная картина привычно раздражала Туманова. Он почему-то всегда, с раннего детства, улавливал это с полувзгляда, хотя часто убеждал себя, что ему лишь мерещится, и причина тому вовсе не в каких-то реально существующих отличиях, а в собственной, тумановской нутряной злости.

И ведь не все же видят! Он хорошо помнил, как его учитель из Вяземской лавры, умный и ловкий вор Филя Кривой, будучи нетрезвым, любил порассуждать на данную тему в совершенно противоположном измышлениям Туманова ключе:

– А што, я вас спрашиваю, баре? Тем же ашпектом устроены, что и промеж остальных людей заведен: две руки, две ноги, ухи, голова. Кто оспорит? А отчего же они – там (в этом месте Филя отчего-то указывал на небо. Может быть, потому, что в трущобах Вяземской лавры сроду не водилось ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о нормальном, упорядоченном культурой мире), а мы с вами – здесь? Во-от! Загадка… Потому хранцузы за равенство стояли и голов бессчетно порубали… Ан не вышло у них, по слухам, ничего… Но это, я вам скажу, не беда, потому что Христос всем повелел лезть в игольное ушко для проверки наличных размеров души. Р-раз! И не пролезть барину! Что ж тогда? Придется народу послабление давать. Два! Десять! И там уж, глядишь, никакой разницы и заметить нельзя… А нам – што? Нам в таком ашпекте судьбы выгодно, чтобы барина – за версту видать, и кошель его… Вот, оттого, братья, я и не люблю хранцузов…

Обычное раздражение постепенно минуло, и Туманов вдруг увидел другое: хрупкость и какую-то странную неловкость, с которой спорящие внизу молодые люди строили гримаски, касались друг друга, попросту стояли на покрытом малиновой ковровой дорожкой полу… «Да ведь ветер посильнее да похолоднее дунет, они, пожалуй, и погибнут все… – неожиданно для себя подумал Туманов. – Как эти, которые в сказках у англичан, – эльфы, вот!.. А этот, Аркашка, стоять останется… А я? Я – что ж?» –

В этом месте рассуждений у Туманова вдруг жутко заболела голова. Он отошел от внутреннего окошка к большому окну, отодвинув шпингалеты, растворил рамы, лег грудью на подоконник и высунулся наружу. Окно кладовой выходило на задний двор и в заброшенный сад. Отсветы окон блестели на мокрой куче отбросов. Ветер гудел где-то справа, над водой. Дождя не было, но с черных деревьев слетали мокрые, холодные брызги и попадали Туманову на лицо. Он слизывал их, далеко высовывая широкий, потрескавшийся, обметанный белым язык.