Туманов выпрыгнул из саней и остановился рядом с княгиней у парапета.

К вечеру подморозило и прошел легкий, почти призрачный снежок. Красный шар солнца медленно тонул в темно-синих облаках и розовый блик все еще горел на золоте Адмиралтейского шпиля. На мехах и промороженном граните, прежде чем угаснуть навсегда, таинственно мерцала утонченная грация снежинок.

Туманов молчал. По опыту общения с графиней он знал, что ему, скорее всего, и не придется почти ничего говорить. Однако в этот раз Зинаида Дмитриевна тоже молчала и лишь жадно вглядывалась в непроницаемое лицо мужчины. Потом вынула руку из муфты, стащила перчатку и осторожным пальцем с безупречным маникюром провела по свежему, покрасневшему от мороза шраму. Туманов едва заметно дернул щекой и слегка подался назад. Однако графиня уловила это движение и сказала с явно прозвучавшим в голосе сожалением:

– Так вот как это выглядит. Мне рассказали. Ты напился пьян и дрался в какой-то трущобе. Тебе порезали лицо. Все это так похоже на тебя. Но ты все равно остался собой. И также привлекателен. И также возбуждаешь меня. С тобой ничего… ничего невозможно поделать…

– Меня можно убить, – холодно заметил Туманов, искоса, с внимательным любопытством приглядываясь к реакциям графини. – Или вынудить уехать навсегда.

– Уехать навсегда? Зачем? – с удивлением переспросила Зинаида Дмитриевна. – Что это решит?! – она скомкала снятую перчатку и с вызовом швырнула ее в снег. Туманов, галантно скалясь в улыбке, немедленно слазил в сугроб, и вернул перчатку даме.

– Если кинешь туда, – предупреждающе сказал он, указывая на замороженные просторы Невы. – Потеряешь перчатку… И что ж? Ты позвала меня, только чтоб взглянуть на мою порезанную ножом физиономию? Или есть что-то еще?

Графиня заговорила быстро и зло:

– Туманов, ты переходишь всякие границы и непременно поплатишься за это. Пускай ты меня разлюбил, бросил…

– Считай, что это ты меня бросила, – добродушно предложил Туманов.

Графиня по-зверушечьи оскалила мелкие зубки и продолжала:

– Что ж? В салонах заключали пари, в чью постель ты теперь полезешь. На чьей голове вырастут рога. Знаешь об этом? Обычное дело, интрижки, сплетни, страстишки, нормальное развлечение высшего слоя общества с незапамятных времен. Тебе нравится быть объектом всего этого, нравится плевать нам в лицо, пускай – мы, по крайней мере, большинство из нас, этого вполне заслуживаем. При этом учти и то, что подобное поведение ставит тебя на одну доску с нами. Ты ведь этого и хотел? Обличители высших классов, до поросячьего визгу мечтающие сами влезть на их место. Купить деньгами или уж взять силой… Боже, как это старо! И какую ужасную цену заплатила за этот холопский бред моя любимая, блистательная Франция! Но что тебе, вылезшему из неведомой помойки, до истории Франции! И теперь… Зачем ты хочешь погубить эту девушку, Домогатскую? Какой тебе с этого профит? Она слишком молода и не искушена для тебя (ты же любишь опытных женщин – уж мне-то это известно!), небогата, и не так уж знатна. К тому же у нее есть литературный талант и какие-то убеждения. Я читала ее роман. Это хорошая литература и очень свежо и мило, особенно на общем фоне народолюбского квасного бреда и всеобщей любви к маленькому и жалкому человечку, которую культивируют наши «серьезные» писатели. У нее есть характер, талант и жених – милый молодой человек из хорошей семьи. Возможность счастья для женщины – это так редко в нашем (да и в любом!) кругу. Отчего тебе непременно надо все это погубить?! Оставь ее в покое, Туманов!

– Зинаида! – медленно произнес Туманов. – Сказать, что я удивлен, – ничего не сказать. Откуда вдруг в тебе (!) возникла потребность опекать невинных девиц? Что на тебя нашло? В чем твой (не мой, а твой!) расчет?

– Я ничего не рассчитываю! – буквально завизжала графиня. – Это ты – чудовище, кикимора! Вылезший из вонючего болота кошмарный монстр, феноменальный счетчик, у которого в голове совсем нет места для нормальных человеческих чувств. Только цифры, контракты, деньги, цифры… Мы тебя уничтожим!

– Знаешь, я где-то даже польщен нарисованной тобой картиной, – задумчиво сказал Туманов. – Такая получается… масштабная фигура. Но более мне, прости, недосуг… Контракты, знаешь ли, деньги…

Слегка улыбаясь уголком рта, Туманов откланялся.

Графиня смотрела горящими глазами и, казалось, готова была немедленно броситься на него и расцарапать лицо острыми коготками.

– Михаэль, у тебя совершенно безумный вид. Хотя и довольный. Как будто бы ты был дворовый пес, проникший в парадные покои и безнаказанно слопавший хозяйское жаркое…

– Еще не слопал, Анна Сергеевна, еще не слопал. Но очень надеюсь на то и боюсь поверить…

– Да, да! Я не сказала, но увидела. Брюхо распухло, из рта торчит лакомая кость, но бедняга сидит в лопухах и все еще не верит своему счастью…

Саджун улыбнулась, смягчая довольно жестокое сравнение, встала с кушетки, потянулась и на мгновение ласково приникла к груди Туманова. Он обнял женщину, огладил полные плечи, отпустил.

– Ты хороша, как всегда. И как всегда видишь меня насквозь…

– Ну что ж, расскажи мне теперь. С помощью подставного лица купил право на поставки ко Двору? Удачно прикончил конкурента? Залез в постель к великой княгине?… Впрочем, обожди. О своих подвигах расскажешь потом. Сперва я хочу знать, как продвигается твое расследование. Ты нашел того, кто интересуется нами? Понял, чего он хочет?

– Пока нет, Саджун, пока нет. Но мы движемся к цели. У нас уже есть круг подозреваемых, и он весьма узок. Скоро все станет ясно. Кстати, в связи с этим делом мне надо знать: что именно ты говорила тогда у Мещерских, во время гадания? Постарайся вспомнить как можно подробней…