Шрифт:
– Все знаю. Небось, не в лесу живем, – невозмутимо ответила Таня. – А только – что ж? Делать ничего не надо, кушанья разные до отвалу, наряды, простынки шелковые, бельишко я от них в прачню ношу, так красота такая, так и тянет мелочевку какую украсть. Если б меня маменька с папенькой в строгости не ростили, так непременно б… Неужели ж в фабричных лучше? Грязь, ругань матерная, после работы пьяны все, дерутся, женщин за косы таскают, детишки все кто в золотухе, кто в чахотке… Я, как поглядела, так и не хочу теперь…
– Таня, Таня, Таня! – Софи протянула руку, сжала тонкие, но жесткие и сильные пальчики горничной. – Слушай меня! То, что ты говоришь сейчас, со всех сторон ужасно. Да, как ты про фабрику рассказываешь, это по-любому менять надо. Так людям жить больше нельзя. В конце 19 века это стыдно, что так. И это изменится, потому что для того умные и сильные люди думают и работают много. Они не во всем правы, ошибаются, но помыслы их чисты и значит – что-то непременно станет. Скоро, скоро. Если ты захочешь, я тебя с ними познакомлю, они тебе лучше меня объяснят. А шляпницы у Прасковьи Тарасовны – это ужасно, ты не понимаешь, раз так говоришь. Как же – ничего не делать?! Туда пойти – это значит, не тело даже, душу в помои бросить. Это ж только по молодости можно, а потом уж и не отмыться никогда… Да и унижение какое, за деньги в чужую волю идти! А если негодяй какой попадется!
– Неправда ваша! – Таня глядела исподлобья и явно хотела отобрать у Софи свою руку. Софи была сильнее и не отпускала. – Вот на прошлую Пасху Селена (ее взаправду Аленкой зовут) замуж за чиновника вышла. Так он ее сильно полюбил… А Веру Засосову дворянин на полное содержание взял… А что до всяких негодяев, так Прасковья Тарасовна девушек своих в обиду не дает… А видали б вы, Софья Павловна, как на фабрике получку дают, так что после начинается… Как мужики напьются… Бабы, бывают, воют так, что заснуть невмочь. И совершенно за бесплатно…
– А что ж Аленка? Видал ее кто после? Счастлива?
– Прибегала к Даше. Дружили они. Все, говорит, хорошо, скучно только…
– Вот, это самое! Она же к другому привыкла. И прикинь, даже такой вариант, хороший. Вот живут они, поссорились немного. С кем же не бывает! Как, чем он ее корить станет? Только представь. А дети у них! Вдруг узнают…
– Я детей не хочу! – быстро сказала Таня. – Сестричек с маменькой поднимем и довольно. Не хочу! И вот что скажу: не надо этого, Софья Павловна! Я прежде долго думала, а теперь решилась, и вы меня с панталыку не собьете!
– А что ж маменька, знает про твою мечту? Ты ж ей сердце разобьешь…
– Она знает, – невозмутимо сказала Таня. – Плакала сначала, а потом сказала: что ж, чему быть, того не миновать. Поживешь хоть красиво, я сроду так не живала. Сестренок твоих замуж выдадим, а ты – в монастырь пойдешь. Бог милостив, отмолишь грехи-то…
– Бедлам какой-то! – пробормотала Софи.
Она вовсе не чувствовала себя побежденной и собиралась с мыслями, чтобы приступить к следующему этапу убеждения Тани.
Внезапно дверь, ведущая на галерею, с треском распахнулась. Таня испуганно вскочила, прижала руки к груди. Софи медленно обернулась, уже зная, что, точнее кого, увидит.
– Ты выйди сейчас! – сказал Туманов Тане.
Таня вопросительно взглянула на Софи, и та отчетливо прочла в ее взгляде удивительное. Если я сейчас попрошу «останься!», маленькая служанка ослушается приказа «благодетеля» и не уйдет. Чем бы ей это не грозило впоследствии. «Вот молодец, какая отважная! Кто б мог подумать!» – с невольным уважением подумала Софи. И вдруг сообразила, что эта вот личная отвага и независимость вообще характерны для людей, которыми окружал себя Туманов. Иннокентий Порфирьевич с его канделябром, упрямый Мартынов, странноватый, но забавный Иосиф, теперь вот Таня… «Наверное, и я вписываюсь в этот ряд», – вполне демократично подумала Софи (Оля Камышева наверняка зааплодировала бы ей за такую «недворянскую» мысль) и испытала род уважения к самому Туманову. Она хорошо знала, сколь многие люди, добившись чего-то собственными усилиями, предпочитают окружать себя безбожно льстящими им ничтожествами.
– Иди, Таня. Все хорошо. Мы еще поговорим с тобой.
Таня вышла, унося поднос с объедками. Туманов притворил за ней дверь, прошел в покои, но не сел, стоял, прислонившись к стене возле камина. Смотрел на картину, где два рыцаря волею художника обречены были вести свой вечный, никогда не кончающийся поединок. Софи привычно оценила его состояние и решила, что хозяин игорного дома, несомненно, выпил, но по своим меркам почти не пьян.
– Я бешусь, Софья, – негромко сказал Туманов. – Хотел напиться, пьяным упасть, как всегда, не смог…
– Что ж мне сделать? – спросила Софи. – Уехать теперь, чтоб вас не тревожить? Извольте…
– Я не хочу!
– Так что ж вам надо? Решайте скорее!
– Зачем ты так говоришь? – с упреком произнес Туманов. – Играешь со мной? Отчего дверь не заперла, как я велел?
– Так здесь же Таня была, вы видели. Я ложиться хотела, вспомнила, что проголодалась, не ела ничего. Попросила ее…
– Пустое! Отчего не заперлась?
– Да зачем мне с Таней запираться? Михал Михалыч! Что с вами? – Софи искренне удивилась тому, что Туманов, не будучи пьяным, не замечает и, по-видимому, не понимает очевидного. – Вы, должно быть, тоже устали. Вам лечь надобно и поспать часиков этак десять.