Чуть позже Софи сидит на диване в гостиной. Заплывший кровью глаз прикрыт чистой тряпочкой. Сверху кухарка разбухшим пальцем придерживает кусочек льда. Гриша стоит на коленях у ног Софи и воет в голос. У него истерика, но его никому не жалко.

– Прости меня, Сонечка! Прости, милая! – рыдает Гриша, простирая руки к сестре. – Я не хотел! Я умоляю тебя! Скажи, что ты меня простила! Хочешь, побей меня палкой или папиной плеткой! Что хочешь делай, только прости!!! Я же не хотел! А-а-а!

Софи уже совершенно не больно. Глаз слегка чешется, и еще холодно от льдинки, которую держит кухарка. Все это вполне можно потерпеть, тем более, что кухарка задолго до ужина скормила ей, как пострадавшей, два куска горячего пирога с малиной и вместо молока дала огромную кружку сливок, которую обычно выпивает «слабенькая и болезненная» Аннет.

Софи отводит от себя кухаркину руку и, придерживая тряпочку со льдом, неловко сползает с дивана.

– Уймись! Чего ты орешь? – говорит она, присаживаясь на корточки рядом с братом. – Видишь, я жива, здорова. И тебя прощу, коли ты мне свой томагаук отдашь, который тебе Савелий из клена вырезал, и штаны с нашитой бахромой.

– Сонечка, клянусь, я тебе все отдам! – истово говорит Гриша. Сейчас ему явно не жалко потрясающего, раскрашенного томагаука с резной рукояткой. – Я тебе чем хочешь служить буду. Маман сказала, ты теперь ослепнешь… Я боюсь… А-а-а! – и мальчик снова заливается слезами. Софи брезгливо морщится.

– Да прекрати ты! – спокойно и даже сурово говорит она. – Я же вижу все. Обоими глазами. И тем, и этим. Чего ты боишься? Видишь же – я не боюсь!

Гриша поднимает залитое слезами лицо и с надеждой глядит на сестру.

– И куда это взрослой, двенадцати лет девице порты с бахромой?! – неодобрительно бормочет кухарка. – Все игры ваши дурацкие…

Она очень испугалась вначале, когда в пораженном стрелою глазу вместе с болью вспыхнул ослепительный свет, почти сразу же сменившийся горячей багровой тьмой. И потом… Может быть, ей и хотелось бы, чтобы пожалели ее саму. Но кто и почему станет это делать? Все знают, что Софи играет с мальчишками и никогда не плачет. По крайней мере, никто никогда не видел ее слез. Маман говорит, что это оттого, что Софи черствая и у нее нет сердца. Софи знает доподлинно, что сердце у нее есть и расположено там же, где и у всех людей. Семейный доктор, как всегда зашедший прописать капли Наталье Андреевне и полечить Аннет, очень удивился, когда она у него спросила.

«Девочка, кто сморозил тебе такую глупость?! Сердце есть у всех людей! Вот, положи сюда ладошку, и ты почувствуешь.»

Софи промолчала в ответ, диковато ухмыльнулась и убежала. Доктор покачал головой ей вслед.

Сердце есть у всех. К тому же Гриша так безнадежно и раздражающе выл… И никому не было до него никакого дела!

В эту важную для обоих ночь два сильных человека вели себя наперекор своим действительным стремлениям и не подозревали об этом. Но даже если бы они сумели понять… Что изменилось бы тогда?

Когда все закончилось, Туманов поцеловал Софи, поднялся и, не одеваясь, куда-то ушел. Софи проводила его расширившимися глазами. На какой-то миг ей показалось, что он не вернется больше никогда, и волна темного, нутряного и первобытного ужаса затопила ее. Потом она услышала звук льющейся воды и поняла, что Михаил просто-напросто готовит ванну.

Завернув девушку в чистую простыню, он поднял ее на руки.

– Я могу сама, – сказала Софи и поболтала торчащими из простыни ногами.

– Угу! – согласился Туманов и опустил Софи в кресло. – Можешь. Посиди покамест тут.

Он собрал с кровати испачканное в крови белье, скатал его в комок и бросил на пол. Софи смущенно отвела взгляд.

– Брось, не тушуйся! – сказал Туманов. – Обыкновенное дело. Я сам потом застираю. Никто и не узнает ничего.

– Ты?! Застираешь?! – Софи удивленно подняла брови. Смотреть на обнаженного Туманова и разговаривать с ним сейчас казалось ей странным. Он был не похож ни на кого.

– А то! Мне не в тягость, а тебе зачем лишний конфуз, так? Только сначала надо тебя искупать… Поехали! – он снова подхватил девушку на руки.

– Я сама! – снова сказала Софи, уже оказавшись по шею в восхитительно горячей, пахнущей чем-то незнакомым воде.

– Зачем? – спросил Туманов. – Сиди. Я тебя помою.

Внезапно Софи отчетливо вспомнила своего похитителя, его голос, сцену в его ванной, и как-то сразу и окончательно поняла, что напрасно обманывала себя все это время. Похититель и рыцарь в сияющих доспехах – одно и то же лицо. Отчего-то ей сделалось мучительно стыдно, и захотелось в чем-то оправдаться, что-то объяснить Михаилу… «Вот еще!» – возмущенно фыркнула Софи.

– Что ты сказала? – переспросил Туманов и, не дождавшись ответа, приступил к процессу мытья. Довольно быстро у Софи возникло и окрепло убеждение, что она – отнюдь не первая женщина, которую он моет. Уж очень ловко он это делал.

– Ты банщиком в молодости не работал? – спросила она.

Туманов прикрыл глаза и отчетливо скрипнул зубами. «Он даже не стал спрашивать, почему я задала этот вопрос, – отметила Софи. – Что ж, по крайней мере, честно…»

Все прикосновения Туманова были ей приятны. Они ласкали и расслабляли одновременно.