культивируем. Ну, это ладно. А вот интересно — вы перехватили чего на дорожку, Павел Петрович, или не

очень?

— Ничего не перехватывал. Голодный.

— Вот и хорошо! Мы тоже.

Стол уже был накрыт на веранде с цветными стеклами, отчего сахар в сахарнице был зеленый, огурцы

красные, хлеб пожелтел; никакие силы не могли только затмить естественного великолепия крупной, как

яблоки, садовой земляники “Виктория”, которой было наполнено огромное фаянсовое блюдо.

— Вы любите? — сказала довольная Людмила Васильевна, указывая на землянику. — Со сливками, а?

Сама собирала. Встала в шесть часов.

— Сколько я вам хлопот доставил! — сказал Павел Петрович.

— А дачная жизнь из чего же и состоит? — ответил Румянцев. — Из одних хлопот.

— Между прочим, это правда, — подтвердила Людмила Васильевна. — Отдыха тут никакого. Утром

встанешь чуть свет, едешь в город, в институт. Вечером приезжаешь поздно.

— А в воскресенье как грянут родственники, знакомые, друзья!

— Ну что ты городишь, Гриша, ей-богу! Не слушайте вы его, Павел Петрович. Вот странный, пригласит в

гости, а сам начнет околесицу.

Распахнули окна, запах сосен вступил на веранду. В загородной прохладе елось все с таким

удовольствием и аппетитом, как никогда не естся в городе. За окнами, в кустах, возились, кричали, пели птицы.

Румянцев оборачивался по временам к окну, поджимал губы и издавал свист, очень похожий на птичий. Птицы

откликались, прилетали на подоконник и с любопытством смотрели внутрь веранды.

Что-то задело Павла Петровича под столом. Он невольно дернул ногой и заглянул под край скатерти.

— Это ежик, наш Тришка, — оказала Людмила Васильевна. Ежик побегал по веранде и отправился во

двор.

— Он у нас вместо кошки, — добавил Румянцев. — Здорово мышей ловит. Это Людочка называет его

Тришкой. Я зову: Теоретик. Откликается, понимает.

За завтраком шел разговор обо всем понемножку, о серьезном не говорили. Но когда взялись за папиросы

и устроились во дворе в шезлонгах, без пиджаков и галстуков, Румянцев принялся говорить об институтских

делах. Говорил он, правда, очень осторожно. Павел Петрович, однако, отлично понимал все его иносказания и

недомолвки. Румянцева многое не устраивало в институте. И бездельничество некоторых сотрудников, и

раздутость иных авторитетов, и завистничество, приводящее к подсиживаниям, и топтание на месте при

разработке важных тем, и отрыв от производства.

— Не понимаю, — сказал Павел Петрович. — Почему же вы не боролись за то, чтобы было иначе? Одна

дирекция с делом не справится. Надо, чтобы весь коллектив участвовал в улучшении положения в институте. А

вы, например, Григорий Ильич, всегда и всюду молчите.

— Ничего-то вы, Павел Петрович, вижу, не знаете. Было время, не молчал, говорил…

— Знаю, знаю, — перебил Павел Петрович. — Всю вашу эпопею с Мукосеевым знаю. Но ведь победили

вы, почему же эта история закрыла вам рот?

— Победил? — сказал с усмешкой Румянцев. — А какой ценой, спросите! Каким напряжением нервов и

сил! Вот они все и вышли, силы. И нервы истрепались. Не полезу я больше ни в какую драку. Я хочу жить

спокойно, спокойно работать, готовить молодые кадры. Вот к чему я стремлюсь, и ни к чему больше.

Убрав посуду после завтрака, вышла на веранду и Людмила Васильевна с третьим шезлонгом. Она

уселась поудобней, оправила платье на коленях, спросила:

— Я не помешаю вашему разговору?

— А чего там, разговор чисто теоретический, — ответил Румянцев. — Вот, говорю, не ты бы, не хватило

бы у меня силенок, сдался бы перед супостатами моими, и неизвестно, что бы из меня сейчас получилось.

— Ну до чего он любит преувеличивать! — заметила Людмила Васильевна.

— Не преувеличиваю я, Павел Петрович. Это моя спасительница, обратите внимание. Дважды спасла

меня. Первый раз на фронте, раненого. Второй раз вот тут, значит, в нашей институтской битве русских с

кабардинцами.

— На фронте? — переспросил Павел Петрович. — Вы были на фронте, Людмила Васильевна? Неужели?

Сколько же вам лет? Мне казалось, что нет и тридцати.

— Их и нет, Павел Петрович, — ответила не без кокетства Людмила Васильевна. — Еще далеко до них.