— Что с вами, Варенька? — спросил он мягко. — А вы как провели этот день?

— Обыкновенно, Павел Петрович, — ответила Варя тихо. — Сидела, читала, писала. Письмо писала. И

еще заявление.

Павел Петрович не обратил внимания на ее последние слова, его больше поразило то, что в такой

великолепный летний день Варя сидела дома не выходя.

— Ну, это безобразие! — сказал он. — Я же приглашал и вчера и утром — поедемте со мной, поедемте со

мной. Увидали бы и услышали много интересного.

— Павел Петрович, — сказала Варя, выслушав его терпеливо, — прочитайте, пожалуйста, эту

телеграмму.

Павел Петрович взял из ее рук бланк телеграммы и прочел о том, что Варин отец сильно разбился, упав с

баржи, сломал несколько ребер и руку, повредил голову и сейчас лежит в областной больнице в очень тяжелом

состоянии.

— Так вам надо же туда немедленно ехать! — сказал решительно Павел Петрович. — Это, кажется, в

Новгороде, так? Двое суток езды поездом. Долго. Надо самолетом до Ленинграда, а там рукой подать. — Он

пошел к телефону, стал вызывать аэропорт, справляться о самолете, о билетах.

— Почему же ты мне ничего не сказала? — подходя к Варе, проговорила слышавшая этот разговор Оля.

— Ты другая стала, Оленька, — тихо ответила Варя. — Разве тебе до меня! Зачем же я к тебе полезу со

своими несчастьями?

— Как тебе не стыдно? — закричала Оля, чувствуя слезы в словах и в тоне старшей подруги. — Ты не

имеешь права так говорить! Нельзя судить о человеке по его надутым губам. Мало ли что я надулась!

— Самолет будет в семь часов утра, — прокричал Павел Петрович из кабинета. — Билет обеспечен.

Надо срочно подсчитать наши наличные средства. И в случае прорыва где-нибудь немедленно занять. У кого из

вас есть богатые знакомые?

4

В тот час, когда в доме Колосовых подсчитывали наличные деньги, доставая их из недр всех карманов и

сумочек, в Ивановке, на даче Серафимы Антоновны, вечер был в самом разгаре. Тут собрались Красносельцев,

специально приехавший из города, затем Липатов, который снимал чердак у местной ивановской жительницы,

затем Белогрудов, которого тоже пригласили запиской; были, как известно, еще Харитоновы, пришедшие

первыми. Из женщин, кроме самой Серафимы Антоновны, здесь оказалась одна Калерия Яковлевна; должна

была быть еще и Людмила Васильевна, но Румянцевы не пришли.

Калерия Яковлевна не скрывала радости, она сияла; в душе она себя весьма одобряла за то, что взяла на

дачу свое лучшее платье, которое только что закончила шить. У Калерии Яковлевны было заблуждение,

свойственное многим женщинам: ей казалось, что она хорошо шьет; еще до войны профсоюзная организация

института, в процессе охвата безработных мужниных жен полезной трудовой деятельностью, вовлекла ее в

кружок кройки и шитья. Там Калерия Яковлевна научилась самостоятельно портить ткани и так портила их по

сей день. Самое страшное в положении таких доморощенных бесталанных портних то, что никто никогда не

говорит им правды об их изделиях; все знакомые и друзья стесняются говорить эту правду, дабы не обидеть.

Что бы Калерия Яковлевна ни сшила и что бы из своих изделий на себя ни надела, всё хвалят, в то время как

сшитое портнихой-профессионалкой было бы критически разобрано и с полной откровенностью одобрено или

забраковано. В итоге снисходительности знакомых Калерия Яковлевна ходила в ужаснейших одеждах,

безвкусных и некрасивых.

Серафима Антоновна взглянула на платье Калерии Яковлевны, легонько усмехнулась, сказала: “Очень,

очень миленько сшито. Неужели это вы сами? Боже, как я завидую людям, у которых такие золотые руки!”

Когда все собрались, она воскликнула:

— Сколько мужчин! — подозвала мужа и сказала: — Боренька, дорогой мой, не будут же гордые

мужчины довольствоваться чаем. Хорошо бы открыть пару бутылочек.

Борис Владимирович ходил в погреб, ходил в кухню. На столе появилось несколько бутылок сухого вина

и графины с водкой. Этот стол был виден через окна веранды, на которой все сидели в скрипучих прутяных

креслах.

Дача Шуваловой выделялась из окрестных дач. Это не был ее собственный дом — много лет подряд

Серафима Антоновна арендовала его в дачном тресте, — но зато это был великолепный дом: двухэтажный, с