ей одной, доктору технических наук, профессору-орденоносцу, лауреату Сталинских премий Серафиме

Антоновне Шуваловой. Красносельцев ее поддерживал, он говорил, что надо выждать время, надо иметь

побольше выдержки и терпения, — все образуется, все встанет на свои места. “Рано или поздно мы наведем

порядок в своем собственном доме”.

Павел Петрович не придавал особого значения тому, что в институте были недовольные переменами,

произведенными в последнее время. Он видел, что все перемены шли на пользу, на улучшение научной работы.

Он видел, что большинство этими переменами довольно; к нему чуть ли не ежедневно приходили сотрудники с

различными предложениями. Пришел и товарищ Ратникова — Жерихов, человек тоже молодой, но, в отличие от

Ратникова, нисколько не смущающийся.

— Не буду злоупотреблять вашим временем, — сказал он с ходу. — Сразу изложу суть дела. Дело в том,

что в современной мартеновской печи топливо расходуется до крайности нерационально. Факел пламени

располагается параллельно поверхности плавящегося металла. По сути дела, современная печь — это

полуотражательная печь: жар на металл отражается от свода. Я предлагаю ставить факел пламени

перпендикулярно поверхности плавящегося металла: сверху вниз, прямо на металл.

Предложение Жерихова показалось Павлу Петровичу очень интересным. Он сказал, что его надо будет

обсудить на ученом совете, пусть Жерихов подготовит объяснительную записку к своему предложению.

Все дни Павел Петрович был с людьми, принимал их в своем кабинете, встречался с ними в мастерских,

в лабораториях, иногда сиживал на скамейках под деревьями парка. Дни летели один за другим, Павел

Петрович их почти не замечал. Но вот когда наступал вечер, когда он возвращался домой и оставался один на

один с портретом Елены, тут каждый час казался вечностью. Вечерние часы его одиночества шли медленно,

тягуче, — им некуда было спешить этим вечерним часам. Со всех сторон подкрадывались воспоминания, а с

ними и тоска по ушедшему безвозвратно. Иной раз становилось просто страшно одному. Павел Петрович

радовался, когда Оля и Варя бывали дома. Но они дома бывали не часто. Оля пропадала с каким-то, как Павел

Петрович догадывался, новым своим поклонником. Варино время отнимали изотопы. А в эти дни, когда Варя с

Олей уехали в Новгород, стало совсем плохо. Пустой дом пугал и угнетал. На свете жили как бы два Павла

Петровича Колосова: один днем — живой, энергичный, деятельный, второй вечером — уходящий в

воспоминания, рассеянный и угнетенный.

Павел Петрович не спешил в эти дни домой. Он или сидел в институте — дело всегда находилось, — или

медленно шел пешком — чтобы подольше было. К вечеру третьего дня после отъезда Вари и Оли ему вдруг

позвонил Федор Иванович Макаров. Федор Иванович сказал, что он остался в городе один, потому что

Алевтина Иосифовна повезла сына в деревню к бабушке, а дочка уехала на студенческую практику в совхоз,

ведь Павел Петрович это знает: она учится в сельскохозяйственном институте, будет агрономом. Павел

Петрович сказал, что и он остался один, потому что Оля улетела с подругой в Новгород.

Решили провести вечер вместе и встретились в десятом часу на площади Павших борцов, где стоял

обелиск из черного мрамора и красного гранита. На обелиске были красивые стихи неизвестного поэта,

посвященные памяти тех, кто отдал жизнь за революцию, за советскую власть. Тут была могила и Артамона

Макарова, дяди Федора Ивановича, брата его отца, первого председателя ЧК в городе, которого выстрелом из-за

угла убили эсеры. Полковник Бородин рассказывает иногда историю о том, как он познакомился с дядей Федора

Ивановича.

Это было в двадцатом году, за несколько месяцев до смерти Артамона Васильевича. Бородину было тогда

двадцать два года, он был матросом и только что вернулся из похода на север против интервентов. Он был

опоясан пулеметным” лентами, на поясе справа и слева висело по гранате: справа — “бутылка”, слева —

“лимонка”; справа и слева за поясом торчало по нагану. Вид грозный. И в таком виде молодой Бородин явился в

только что оживавший городской театр. “Желаю, — заявил он, — представлять на сцене”. В театре испугались и

зачислили его в труппу. И какая бы пьеса ни шла, он требовал, чтобы его выпускали на сцену в натуральном его