библиотекарь, повязанная платком, все просила: “Столы, полки — ладно! Главное книги, книги, товарищи,

спасайте!”

Никто не заметил, как стало светать. Пламя сбили, пожарники разламывали топорами и ломиками полы,

крыши, проверяя, не осталось ли где огня, заливали каждую подозрительную щель. С пожарища валили дым и

пар вместе, над деревней висело густое черно-серое облако. Колхозники разыскивали в окрестностях скот.

Погорельцы сидели на своих вещах среди улицы; на тюках и матрацах спали детишки. Черная обгорелая береза,

облитая водой, блестела, как лакированная. Она окутывалась паром, и с нее на землю капали крупные теплые

капли.

Только когда рассвело, когда кончилась горячка и солдаты присели закурить возле вытащенных книг,

Костя разглядел библиотекаршу, которой он так самозабвенно помогал в эту ночь. Это была худенькая девушка

с большими черными глазами на бледном лице. Она сняла платок с головы, волосы у нее рассыпались. Они у

нее вились от воды, под которую она несколько раз попадала. Ома улыбнулась, сказала Косте:

— Большое вам спасибо, товарищи пограничники!

Костя сказал:

— Лейтенант Колосов, — и подал руку девушке. — Вот как приходится знакомиться.

— Малахова, Люба, — сказала девушка, отвечая на его рукопожатие.

— Странно, — оказал Костя, — находимся тут рядом, если по прямой через лес, то всего шесть

километров, а ни разу не встречались. — Ему очень понравилась Люба Малахова, и он очень не хотел от нее

уходить. — Вы, значит, тут и живете? — спросил он.

— Да, тут. Шестой месяц. Я окончила библиотечный техникум, и вот прислали сюда. Работа интересная,

библиотека, сами видите, большая. Я всякие конференции провожу читательские. Приезжайте, если будет

время.

— Непременно приеду! — сказал Костя горячо, снова пожимая ей руку:

Она так хорошо и застенчиво улыбалась, у нее были такие черные глаза, и такие ямочки на бледных

щеках, и такая мягкая маленькая рука, что Костя уже не сомневался, он был уверен, что влюблен в нее

окончательно и бесповоротно.

Собрав своих солдат к грузовику, он еще раза три, делая вид, будто что-то позабыл, возвращался к Любе

Малаховой, которая хлопотала возле своих книг, все жал ей руку, говорил, что непременно приедет на днях. Она

улыбалась, говорила: “Пожалуйста, буду очень рада”. Она, наверно, понимала, почему так мешкает Костя,

почему третий раз пришел он прощаться, — наверно, понимала, потому что, когда пограничники уже уселись в

кузове машины, а Костя открыл дверцу кабинки, она сама подошла к нему. Костя не мог скрыть своей радости.

Он несся в грузовике, ничего не видя вокруг, ничего не замечая, в сердце было вроде как на пожаре — горячо,

ералашно, шумно и суетливо, хотелось немедленно что-то делать, куда-то бежать, говорить, действовать,

действовать. Но на заставе в то утро нечего было делать и невозможно было действовать. Капитан Изотов

сказал: “Идите спать, отдыхайте до четырнадцати ноль-ноль”.

Костя вбежал в свою комнату и почувствовал такую тоску, какой еще никогда в жизни не испытывал.

Смерть матери вызвала совсем другое чувство, тогда было горе, отчаяние, а теперь тоска, тоска, тоска,

полнейшая безнадежность. Что же будет? Он — тут, она — там. Между ними шесть километров леса, а по

дороге все четырнадцать. И вдруг… да, вдруг она замужем? Вдруг у нее муж, дети? Нет, пропал он, Костя, на

веки вечные. Вся жизнь пошла под откос…

Он упал на свою узкую коечку, на матрац, набитый соломой, и лежал так с минуту в полном отчаянии. Но

дольше минуты он пролежать не мог. К черту все, к черту ее мужа и всяких там детей! Он знает, что надо

делать, и он это сделает!

Он влетел к капитану Изотову:.

— Товарищ капитан! — сказал он, стараясь сдержать волнение. — Я, кажется, потерял на пожаре

бумажник. Разрешите съездить?

— Конечно, — ответил Изотов. — Берите коня и махом! Что же это вы такой рассеянный?

Костя летел на коне как сумасшедший, рысью все четырнадцать километров проселочной дороги. Перед

самым колхозом “Память Ильича” он остановил коня и задумался: ну что, что он там будет делать? Что скажет?

В пятый раз скажет: “я непременно приеду”, или: “вот я уже приехал”. Какая получится глупость, просто

стыдно подумать. Так хорошо и ясно было, когда принималось решение — приехать к ней и все сказать. И как