шумные песни, которые он слышал летом в пригородном вагоне. Эту песню знали только Олины друзья по

институту, остальные слушали и старались подпевать, большей частью — невпопад.

Потом еще пели — и все студенческое. Павел Петрович, Бородин, Екатерина Александровна, Федор

Иванович и Алевтина Иосифовна ушли в кабинет. Варя сидела в столовой за столом, одинокая, бледная; она не

выпила ни глотка; у нее холодело сердце и горела голова. Она чувствовала себя за этим столом чужой, никому

не нужной, глупой со своими идиотскими страданиями, нелепой. Но она не могла подняться и уйти, у нее не

было сил для этого, она сидела, пригвожденная к стулу.

Неловко чувствовал себя в незнакомой компании и Виктор Журавлев. Он неотрывно следил за Олей и

ревновал ее ко всем, к кому она присаживалась, кому шептала на ухо, обняв за плечи рукой. Журавлев только и

ждал того, как бы поскорее закончился этот страшный для него вечер.

Нина Семенова о чем-то очень старательно упрашивала своего толстого студента. Развалясь на стуле, он

принимал позы восточного принца и отрицательно мотал головой. Наконец Нинины мольбы были, видимо,

услышаны, — она постучала ножом о тарелку и сказала:

— Сейчас Стасик споет одну замечательную песенку. Просим!

Раздались хлопки в ладоши, и великовозрастный Стасик запел, как дедушка Оли говаривал в таких

случаях, бланжевым голосом о том, что, мадам, уже падают листья и осень в багряном цвету, уже виноградные

кисти созрели в заглохшем саду, и вот вы мне дали слово, и я вас жду, как сна золотого. На что мадам отвечает,

что она уже никогда к нему не придет, потому что слишком долго собиралась.

Нина слушала своего певца с восторгом на лице, лишний раз утверждая правило, согласно с которым

каждой воробьихе кажется, что ее воробей не чирикает, а поет.

Потом запели партизанскую песню. Заслышав ее, из кабинета вышел Бородин, постоял в дверях,

подтянул. Когда песня была закончена, он спросил:

— А кто из вас, братцы, на рояле играет?

Вышла неловкая заминка. Нина Семенова сказала, что в детстве училась, но недоучилась, может только

гаммы. Толстый студент сказал, что умеет играть собачий вальс и еще фокстрот “Рассвет над Миссисипи”, и то

не очень, но, в общем, ребята в общежитии под его музыку танцуют.

— Эх, эх! — сказал Бородин и обернулся к дверям кабинета. — Федор Иванович! Выйди, дорогой мой.

Ты где музыке-то учился?

— Да ведь где? — ответил Макаров, появляясь в столовой. — В пионерских да в комсомольских

клубах… Сидишь там, тренькаешь одним пальчиком, пока не выгонят. — Он сел к роялю. — А что сыграть-то?

— Федор Иванович! — набралась смелости и попросила Варя. — Спойте, пожалуйста, про калитку.

Очень, очень прошу вас!

— Ну, девушка просит. — Бородин развел руками. — Нельзя. Федор Иванович, отказывать. Надо, надо

спеть!

Федор Иванович запел, ему помогали голосами Павел Петрович и Алевтина Иосифовна.

Отвори потихоньку калитку

И войди в тихий садик, как тень,

Не забудь потемнее накидку,

Кружева на головку надень.

Нет, ничего бы Варя не позабыла, нет, лишь бы вот так позвал он ее, лишь бы, лишь бы… Она бы птицей

прилетела в этот садик, ее никто бы не увидел и не услышал, только он, только он, он…

Варя не заметила, что поют уже не ее песню, что ее песня кончилась и на смену пришла другая. Пел

Бородин. Он пел грустное-грустное, а Федор Иванович подбирал для него музыку.

На опушке леса

Старый дуб стоит,

А под этим дубом

Партизан лежит.

Он лежит, не дышит,

Он как будто спит,

Золотые кудри

Ветер шевелит.

Перед ним старушка.

Его мать, сидит

И, роняя слезы,

Сыну говорит:

— Я ли не растила…

Я ль не берегла?

А теперь могила

Будет здесь твоя…

— Идет эта песня за мной всюду, — сказал Бородин, закончив. — Впервые услышал я ее среди ночи в

тысяча девятьсот сорок четвертом году в Кенигсберге.

Все умолкли. Тысяча девятьсот сорок четвертый год в Кенигсберге? У многих холодок прошел по спине.

Где же это среди ночи, страшной, военной ночи, в глубоком вражеском тылу советский разведчик слышал