партизанскую песню? Может, пели ее советские люди, которых вели на расстрел? Может, пленные в душных

бараках? Бородин не сказал, а расспрашивать его не стали.

Потом запели другую песню, которую начали старшие. Они пели:

Там, вдали, у реки

Засверкали штыки,

Это белогвардейские цепи.

Пели про Буденного и про Ворошилова, пели “Варшавянку”, пели множество хороших песен, которые

хватали за душу, волновали, куда-то звали, вели. Молодежь с увлечением подтягивала; даже ревнивый Журавлев

оживился, песни старших ему очень понравились.

Наконец старшие устали и снова ушли в кабинет. Тем временем в столовой отодвинули в сторону стол и

стулья, завели радиолу, и начались танцы.

В одном из перерывов меж танцами вновь появился Бородин и сказал, показав рукой на ящик радиолы:

— Вот, ребята, за такую штуку лет тридцать назад мы бы головы свои сложили. Хотите, расскажу

историю?

— Очень!

— Хотим! Просим!

— Было это в гражданскую войну, — заговорил он, раскурив папиросу, — на одном из южных фронтов

против белых. Мы сидели на берегу реки в окопах, противник сидел на другом берегу, тоже в окопах. Между

нами, поскольку дело было зимой и держались крепкие морозы, речка лежала подо льдом. Живем мы, говорю, в

окопах, зябнем, проклинаем белую сволочь. Совались наступать — косят нас на открытом льду из пулеметов.

Совались, конечно, и они — мы их косили из пулеметов. Иной раз вместо пулеметов выходили на снег наши

агитаторы, пытались объяснять белым солдатам положение. Толку от этого было мало. И вот однажды привозят

к нам в политотдел дивизии граммофонные пластинки. На пластинках… что бы вы думали? Речи самого

товарища Ленина. Одна называлась: “Что такое Советская власть?”, другая — “Обращение к Красной Армии”.

Вот у нас все и задумались, как бы так сделать, чтобы и самим эти речи услыхать да и тем заречным паразитам

дать послушать? Ведь слова-то, слова — ленинские! Не могут такие не пробрать до сердца.

Бородин налил себе в бокал нарзану, выпил и продолжал:

— Туда-сюда кидаемся, что делать — не знаем. Граммофона-то нету у нас. Подумали да снарядили

кавалерийский рейд. Прошли наши конники сто восемьдесят километров по своим селам, в тылы к противнику

где-то на фланге ворвались, шестерых убитыми оставили, троих еле отходили — и что же? Граммофон добыли.

Нашли его у какого-то кулака и привезли в дивизию. Целую неделю говорящая машина ходила по окопам, по

землянкам, по избам — везде и всюду слушали наши ребята замечательные слова Ильича. Здорово получалось!

Живой Ленин, да и только! Ясно так, отчетливо. Потом, когда сами наслушались, выбрали наши политотдельцы

ночку потемнее, поспокойнее, чтобы ни ветра не было, никаких иных помех, и в жестяную трубу объявили

противнику, что будем им передавать речь товарища Ленина. Выставили граммофон на бруствер, прицелились

трубой на ту сторону и завели. На той стороне, верно, — полная тишина, тоже замерли, тоже слушают.

Бородин снова отпил глоток нарзана.

— Слушают, говорю, и ничего не слышат. Беда получилась полнейшая. Слабый граммофон. Только звук

туда долетает, за реку, а слов не разобрать. Поставили мы другую пластинку — опять то же: нам слышно, им

нет. Тогда с их стороны стали покрикивать: “Громче давай! Какого лешего вы там! Налаживайте!” А что мы

наладим? Это же не такая техника. — Бородин провел ладонью по ящику радиолы. — Горюем. Но вот один

парень… был у нас такой орел, Шурка Подковкин. Он и предложил: “Вот что, говорит, буду-ка я им все

объяснять своими словами. Только, пожалуйста, разрешите”. Ему разрешили. Он вылез на бруствер и спросил в

жестяную трубу на ту сторону: “Эй, вы, кричит, субчики! Я вам берусь в точности все разъяснять, что товарищ

Ленин говорит. Вы меня не укокаете?” — “Нет, кричат, вылазь и объясняй, не укокаем”. Шурка поправил на

бруствере граммофон, встал рядом, как на митинге, и давай объяснять. “Вы что же, кричит, советской власти,

гады, не верите? Что товарищ Ленин говорит, дери вас за ногу? Пусть вам пусто будет, говорит, мы, мол, и сами

знаем, что у нас еще много недостатков в организации советской власти. Она, говорит товарищ Ленин, не

излечивает сразу от недостатков прошлого. Зато, разрази вас гром, дает полную возможность переходить к