И вдруг… — да, да, не напрасно теплилась надежда: конечно, все было неправдой, Оля так ведь и знала!

— в передней громко зазвонил звонок — энергичный, резкий, его ни с чьим никогда не спутаешь. Это был

мамин звонок. “Мамочка, мамочка пришла!” — закричала Оля изо всех сил. И очнулась.

Звонил телефон на отцовском столе. Со стены перед столом на Олю смотрела мама. На улице зажгли

фонарь, и в его колеблющемся свете мама была как живая. Это была совсем молодая мама: коротко стриженная,

почти мальчик, в гимнастерке, которую и она и отец почему-то называли юнгштурмовкой, с широким ремнем

через плечо, с комсомольским значком на карманчике. Казалось, мама встряхнула своей стриженой головой,

высоко взлетели ее красивые брови, в глазах вспыхнули веселые синие искры.

Телефон звонил и звонил почти непрерывно, замолкая лишь на короткие минуты. По временам звонили и

в передней, но совсем не условным маминым звонком. Поэтому ни она, Оля, ни Павел Петрович не шли

отворять. Они никого не хотели видеть. Как только эти страшные мерзлые комья застучали о дерево, они, не

сговариваясь, скрылись от всех родных, знакомых и друзей. Сейчас, конечно, друзья беспокоятся. Но неужели

они думают, что в таком горе возможны какие-то утешения?

Оля встала с дивана, зажгла верхний свет и подошла к маминому портрету. Она принялась внимательно

рассматривать каждую черточку на мамином лице. Так она рассматривала это бесконечно родное и милое лицо

только в раннем детстве, когда не было на свете никого умнее и красивее, чем мама. Лет с пятнадцати или

шестнадцати Оля уже не подходила к маминому портрету так близко и уже не рассматривала его так

внимательно, с таким обожанием и любовью. Кончилось это, кажется, именно в ту пору, когда один озорной

мальчик нацарапал на дверях ту загадочную и волнующую формулу с плюсом и вопросительным знаком.

Ведь если вспомнить, с годами Оле в тягость становились мамины заботы и мамина опека. Оле надо

было спешить на каток, в школу на вечер, куда пригласили мальчиков из соседней школы. Происходили встречи

на уличных углах, велись полные глубочайшего значения, очень-очень важные разговоры; они заканчивались

или бесконечно долгими стояниями возле подъезда Олиного дома, когда нет никаких сил сказать друг другу “до

свидания”, или ссорами “навсегда”.

Потом пошли институтские дела, более серьезные, чем школьные; все меньше и меньше Оля делилась

ими с мамой, они все больше и больше заслоняли собой маму. Конечно, мама всегда оставалась мамой — самой

любимой и самой родной, но обнаруживалось это почему-то только тогда, когда Оля заболевала и мама

превращалась в сиделку возле ее постели, ставила на горло компрессы, записывала три раза в день температуру

в тетрадку, в ночном полумраке подносила к сухим Олиным губам кружку с клюквенным морсом.

Оля болела редко, а здоровая она считала, что мама существует для удобств ее, Олиной, жизни. Маме уже

ничего не нужно, маме уже сорок лет, зачем маме такие туфли и платья, зачем маме в театр, — это ей, Оле,

нужны наряды и развлечения, это ей нужен театр, потому что у нее, у Оли, молодость и вся жизнь впереди.

У Оли, бывало, собирались товарищи по институту. Оля перед этим ластилась к маме — мама готовила,

пекла, жарила; мама хлопотала, как будто бы это к ней, к маме, придут гости, а не к Оле; мама красиво

накрывала стол. И тогда Оля всячески старалась выпроводить из дому и маму и отца: они ей мешали. Оля

видела по маминым глазам, что маме хотелось бы остаться в молодой компании, потанцевать, спеть. Разве

фигурой, жизнерадостностью и даже вот этим милым лицом маму так уж легко было различить среди Олиных

подруг?

Но Оля была жестока, она старалась не видеть маминых глаз.

Страшно подумать — она, Оля, радовалась, когда мама и отец уезжали на курорт. Она с нетерпением

ждала такого дня, потому что с того дня она становилась хозяйкой в доме. Могла делать все, что ей вздумается.

— Мамочка, мамочка, — шептала Оля, прижимаясь лбом к стеклу портрета, — если бы ты только