предлагаю: останемся навсегда друзьями”. Ой, хитрая мамочка! Она, Оля, тоже так ответила однажды

Анатолию, когда он заговорил о своих чувствах. Оля тоже прикинулась ничего не понимающей и подала ему

руку “на дружбу”.

Мамины и папины письма и совместные их фотографии начинались только с той поры, когда мама и папа

встретились возле бетономешалки, ремонтировать которую был прислан слесарь Павлуша Колосов. До той

поры были фотографии отдельно мамины, отдельно папины. Оля не могла оторвать взгляда от большого

снимка, где в тени вековых лип в две шеренги выстроились пионеры. В центре, под самым знаменем, справа от

него, гордая маленькая девочка, с высоко поднятой головой, в белой блузке и в белых носочках, в коротенькой

юбочке, едва до загорелых худеньких колен, с галстуком, повязанным по всем пионерским правилам, — она

потом и Олю учила так повязывать галстук; брови строгие. И у всех там, под этим знаменем, очень строгие

лица. Они и песни в те времена пели какие-то очень строгие. Бывали вечера воспоминаний, когда мама и папа

запевали свои пионерские и комсомольские песни. Почему, почему она, Оля, такими вечерами убегала в кино

или просто с девочками на улицу? Вот и не вспомнишь теперь, что мама и папа пели про паровоз, который

летит вперед и у которого остановка будет только в коммуне, что пели про Буденного и первого красного

офицера товарища Ворошилова, про вороного коня, который должен был передать о том, что его хозяин честно

погиб за рабочих…

Ничего-то она, Оля, толком не знала о своих родителях. Перед нею были их почетные грамоты,

собранные в отдельную папку, похвальные листы, выписки из приказов, были слова; “За отличную работу”, “За

образцовое исполнение”, “За большевистскую инициативу”… И все это Оля видела будто бы впервые; и не

будто бы впервые, а совершенно определенно впервые своим обострившимся от горя сознанием ощущала маму

и папу в их незаметных, но больших-больших делах. В какой-то один короткий миг все удивительное поколение

Олиных родителей как бы сошлось вот сюда, под пионерское знамя, на котором было написано: “К борьбе за

рабочее дело будьте готовы!” Оно предстало перед ней в образе одетой в белую блузку маленькой девочки с

очень строгими бровями.

Оля опустила голову на раскиданные по столу бумаги и снимки. В эту минуту она бы не задумываясь

отдала свою никому-никому не нужную глупую жизнь, лишь бы только жила эта девочка, ее мама.

Пол в кабинете дрогнул. Что-то в доме грохнуло так, будто упала бомба. Оля выбежала в коридор, она

испугалась: не с папой ли что-нибудь? За входными дверями, сквозь замочную скважину слышался крик:

“Откройте же, откройте, или буду ломать!” Голос был знакомый. Оля отворила. В переднюю ворвался

занесенный снегом Костя.

— Где мама? — крикнул он, расстегивая ремень и пуговицы на шинели. — Два часа стучу, звоню,

швыряюсь снегом в окна! Где мама?

Оля стояла перед братом с опущенными руками. Ей хотелось броситься к нему, обнять его, прижаться к

его плечу. Но она стояла неподвижно, и Костя закричал:

— Почему так поздно сообщили? Я вам этого никогда не прощу! Где отец?

Оля указала глазами на дверь столовой.

Не снимая зеленой пограничной фуражки, Костя шагнул в темную столовую, пошарил на стене и зажег

свет. По полу бежали струи воды. Возле стола лежал самовар с отломанным краном. Павел Петрович стоял над

ним с белым лицом. Увидев Костю, он сказал:

— Вот уронил в темноте… Как же быть-то?

2

Бывает, что и среди пасмурной приморской зимы выдастся яркий солнечный день.

После длинной недели вьюг и снегопадов воскресенье началось солнцем. Солнце разогнало вьюжную

хмарь, над городом всплыли клубы медленных дымов, на подоконниках таяло, и к вечеру над окнами повисли

длинные тонкие сосульки.

Оля смотрела на них, и ей хотелось напомнить Косте о том времени, когда они вдвоем, тайно от

родителей, с веселым хрустом грызли такие же отличные ледяшки и никогда не выдавали друг друга, если кто-

нибудь после этого заболевал ангиной. Но Костя сидел возле дяди, маминого брата, полковника Бородина,

который работает в разведке, и, конечно же — можешь ему говорить, можешь не говорить, — он все равно