приходили, распоряжались тут, объявляли свои программы, бушевали и… уходили. А она оставалась перед

дверями в этот кабинет, все более обогащаясь знанием человеческих натур, все совершенствуя свое умение

применяться к любым характерам.

— Лидия Борисовна, — сказал Павел Петрович, — вы уж извините, я буду вас звать как взрослую. У

меня к вам такой вопрос: а нет ли тут комнатушки поуютней, чем этот сарай?

— Вам не нравится ваш кабинет? — почти с ужасом воскликнула Лиля Борисовна.

— Не нравится, Лидия Борисовна. Решительно не нравится. Отдадим семьдесят квадратных метров под

лабораторию или мастерскую да переедем метров на двадцать пять. А?

— Ваше дело, Павел Петрович, ваше. — Круглое лицо Лили Борисовны вытянулось, улыбка с него

сошла; любые перемены ее страшили, ломали привычный размеренный ритм жизни. — Но только я не знаю

ничего подходящего. — Она пожала плечами.

Павел Петрович сказал, что она свободна и проводил ее до двери. В дверях он почти столкнулся с

Шуваловой.

Он очень обрадовался приходу Серафимы Антоновны. Она была для него здесь единственно знакомым и

в какой-то мере близким человеком, единственной связью с привычным, изведанным миром, единственной

опорой, казавшейся наиболее доступной и надежной.

— Давно рвусь к вам, — заговорила она, присаживаясь в кресло. — Да у вас все народ, народ… Как я

рада, что вы пришли к нам! Теперь можно будет работать, теперь мы вместе… Надеюсь, вы не отвергнете

скромную помощь ваших друзей? Совместно мы сможем многое улучшить. Наша беда заключалась всегда в

том, что с приходом нового руководителя начиналась так называемая перестройка. Всё ломали, рушили,

обвиняли один другого во всяческих грехах. Кадры высокой квалификации в результате этих перестроек

таяли… Надо добиться того, Павел Петрович милый, чтобы не было перестроек, надо сразу войти в ровный

рабочий ритм. Если вы не против, я вам помогу, я познакомлю вас с теми людьми, которые нужны науке, они

будут вашей опорой.

На душе у Павла Петровича светлело: рядом с ним была, предлагала ему свою помощь она, известная не

только в Советском Союзе, но и за границей доктор Шувалова, дважды лауреат Сталинской премии, профессор

с двадцатипятилетним опытом научной работы.

Серафима Антоновна подробно рассказывала о каждом из ведущих научных сотрудников института.

Павел Петрович записывал. На первых порах, для установления правильных взаимоотношений, эти сведения

были ему очень важны. Потом поговорили о личном: скучает ли Павел Петрович о заводе, как себя чувствует

Оленька — очень милая, славная девушка, — где и как Павел Петрович питается. Серафима Антоновна была бы

очень рада видеть его у нее дома, она надеется, что теперь они будут встречаться гораздо чаще, чем прежде.

От ее участливых слов и дружеского тона, от мягких жестов на Павла Петровича веяло теплом, он

почувствовал себя свободнее и увереннее.

Поэтому, когда Серафима Антоновна ушла, сказав: “До скорой встречи”, — он уже без колебаний нажал

кнопку звонка. Лиле Борисовне он сказал, чтобы она не чинила никаких препятствий, если к нему будут

приходить сотрудники института.

Потом он листал свои записи, перед ним мелькали незнакомые фамилии, за фамилиями шли те

характеристики, которые дала этим людям Серафима Антоновна. Вот какой-то Харитонов… Пока что о нем

записано со слов Серафимы Антоновны: “Ни то ни се”. Что-то покажет жизнь? О некоей Самаркиной сказано:

“Везде и всюду стремится показать свою ученость. Болтлива”. О Липатове, который заведует издательским

делом института, Серафима Антоновна сказала немного: “Начитан, интеллигентен”. Гораздо подробнее она

говорила о Белогрудове: “Можно опереться. Очень талантлив. За что берется, делает с огнем. Своеобразен и

оригинален. Нужен подход”. Много говорилось о Румянцеве и особенно о Красносельцеве.

Перебирая записи, Павел Петрович подумал о том, что надо бы обстоятельней побеседовать с

Мелентьевым, секретарем партбюро. Уж кто-кто, а он-то должен знать людей не хуже милой, но беспартийной

Серафимы Антоновны. При первой встрече, в присутствии заместителя министра, да и вчера, когда тут был