значит, кого он при виде Серафимы Антоновны весь вечер силился вспомнить, да так и не вспомнил. Ее,

Вареньку Стрельцову, Олину подругу, свою недавнюю помощницу. Такой же серый костюм с короткой юбкой,

такая же блузка брусничного цвета, такие же тонкие чулки и красивые туфли. Сходство в одежде было

настолько поразительным, что Павел Петрович только и смог сказать:

— Какие-то странности происходят вокруг меня. Ничего не понимаю. Может, и в самом деле выйти нам

погулять на улицу, а?

— Нет уж, — грустно ответила Оля. — Поздно. Мы пошутили, идти никуда не надо. Пойдем лучше

покушай, папочка. Мы тебе ужин приготовили. Все вкусное-вкусное, как ты любишь. Пойдем.

3

Однажды утром Варя проснулась с ощущением страшной усталости во всем теле, будто бы накануне она

прошла сорок километров пешком, как, бывало, в ту пору, когда холынская школа устраивала туристские

походы вокруг озера Ильмень. Болела голова, болели ноги. Глаза не хотели раскрываться, а если и

раскрывались, то все в них струилось, плыло, теряло привычные формы.

Варя все же попыталась встать. Но лишь только она откинула одеяло и спустила ноги с кровати, ее тотчас

охватил озноб; пришлось вновь прятаться в постель, сворачиваться клубочком и, щелкая зубами, звать Олю,

чтобы та принесла ей шубу или пальто — накрыться поверх одеяла.

Вслед за Олей в комнату Вари пришел и Павел Петрович. Он положил прохладную ладонь на Варин лоб,

тыльной стороной руки потрогал ее щеки, сказал: “Жар, надо измерить температуру”. Когда Оля принесла ему

градусник, он стряхнул его, проверил, хорошо ли стряхнулось, и подал Варе: “Держите как следует, а то

измерите температуру рубашки”. Варя держала как следует. Оказалось, что у нее тридцать восемь и девять.

Павел Петрович позвонил на завод, сказал кому-то из своих знакомых, пусть, мол, передадут в

лабораторию, что Стрельцова сегодня не может прийти на работу. Оля позвонила в поликлинику и вызвала

врача. Павел Петрович сказал, что Оле придется пока посидеть дома, нельзя, чтобы Варя сама ходила отворять

врачу, неизвестно, чем она больна и какая понадобится ей помощь, может быть сразу же надо будет бежать в

аптеку.

Варя и Оля остались вдвоем. В комнате Вари от спущенных штор, которые Варя попросила не подымать,

потому что от яркого света больно глазам, стоял теплый сумрак. Выло очень тихо, только далеко, в кабинете

Павла Петровича, слышался отчетливый ход часов. Варе хотелось лежать и молчать, ей дремалось, грезилось.

На Олю сумрак этот действовал иначе, ее тянуло поговорить. Так бывает в купе вагона, когда погасят

свет. Собеседники не видят друг друга, перед ними мрак, они говорят во мраке, и тем откровеннее становятся

их слова, чем гуще мрак.

— Ты понимаешь, — говорила Оля, взобравшись с ногами в низкое мягкое кресло, — я давно хочу

сказать тебе об этом, меня это мучает. Он назвал меня блюстительницей: “Эх вы, блюстительница!”

— Кто, Оленька, кто тебя так назвал? — через силу спросила Варя, натягивая одеяло почти до глаз.

— Да, ты ведь ничего не знаешь! — спохватилась Оля. И она стала подробно рассказывать о том, что

произошло с ней на бюро райкома комсомола.

Варя не поняла всей сложности ее переживаний, она даже не увидела никаких причин для этих

переживаний.

— Ну и что же тут особенного? — спросила она.

— Как что особенного! — воскликнула Оля. — Ведь ты пойми… Ну, допустим, этот Журавлев нарушил

дисциплину, технику безопасности, еще что-нибудь такое. Допустим. Но, Варя, скажи, кто из наших с тобой

знакомых способен сделать то, что сделал он? У кого хватит смелости подержать руку хотя бы над зажженной

спичкой?

— Ты девчонка, — сказала Варя.

— Нет, я не девчонка. А просто я умею ценить мужество.

— Это не мужество, а мальчишество.

— Ты сухарь! — почти крикнула Оля. — Сухарь без чувств, без фантазии. Тебе бы учительницей

арифметики быть. Ты, значит, плохо разбираешься в людях. Я уверена, что именно такие, как Виктор Журавлев,

бросались на вражеские пулеметы, таранили чужие бомбардировщики, проникали во вражеские штабы. Они

были героями! А я… я чувствую себя глупо. Ну как так!.. Все люди сидят, понимают: взыскание давать тебе,