— Уже заинтересовались. Об этом и разговор. Вот, пожалуйста! — Он разложил перед Павлом

Петровичем желтые листы институтской бумаги.

На восьмидесяти страницах тут шло несколько иначе изложенное, снабженное таблицами и графиками,

множеством цифровых выкладок, фотографиями и рисунками описание этого же, разработанного на заводе

метода разливки стали. Но последняя страница в синей папке была подписана Лосевым и Калинкиным, а

последний желтый лист заканчивался так: “Работа проведена доктором технических наук профессором С. А.

Шуваловой. Институт металлов”.

— Шувалова? — Павел Петрович посмотрел на Бакланова. — Что это значит, Алексей Андреевич?

Бакланов пожал плечами. А Лосев сказал:

— Вот и мы хотим знать, что это значит? Взяли нашу работу, выдали ее за свою, прислали нам обратно и

еще в довершение ко всему… вот вам счета, полюбуйтесь!.. требуете с нас за какое-то внедрение сто

восемьдесят тысяч рублей. Это же неслыханно!

История оказалась действительно неслыханной.

— Что же делать? Как быть? — спросил Павел Петрович, когда представители Верхне-Озерского завода

ушли.

— Не знаю, — ответил Бакланов. — Затрудняюсь… Беспрецедентно. Никогда не сталкивался ни с чем

подобным. Думаю, что надо прежде всего спросить у самой Серафимы Антоновны, как это получилось. А

впрочем, не знаю, не знаю. Может быть, еще с Мелентьевым посоветоваться?

Пригласили Мелентьева. Заводскую папку, желтые листы, подписанные Шуваловой, счета института

разложили перед ним, рассказали о разговоре с Лосевым и Калинкиным. Мелентьев посмотрел в бумаги ясными

голубыми глазами, сказал:

— Во-первых, почему мы должны верить представителям завода и не верить своему ведущему

работнику?

— Так ведь вот документы… — сказал Бакланов.

— Во-вторых, — не обратив внимания на его слова, продолжал Мелентьев, — даже если товарищ

Шувалова и опиралась как-то на опыт завода, не вижу в этом ничего предосудительного.

— Она его выдала за свой, — снова вставил Бакланов.

— В-третьих, — продолжал Мелентьев невозмутимо, — если и случился такой грех: выдала за свой, —

то можем ли мы допустить, чтобы кто-то из-за случайной ошибки шельмовал ведущую ученую. Это будет на

руку нашим врагам, дорогие товарищи. Это будет свидетельствовать о нашей политической незрелости.

— Вы меня извините, товарищ Мелентьев, но это же совершеннейшая чепуха! — перебил его Павел

Петрович. — Наша критика и самокритика, умение видеть и признавать ошибки никогда не были на руку

врагам, поскольку они нас не ослабляют, а укрепляют. На руку врагам — замазывание наших недостатков,

делание вида, что их нет. Вот это действительно на руку врагу, поскольку это нас ослабляет, мешает нам расти и

крепнуть.

— Критика критике рознь. Одного надо критиковать, а другой и сам понимает свои ошибки, — заговорил

Мелентьев. — Я был бы не против, так сказать, по-дружески, по-отечески поговорить с товарищем Шуваловой,

если она действительно виновата. Но так, чтобы никуда это не выносить, ни на какое широкое суждение. Вот

так, между собой… Но ведь шила в мешке не утаишь, пойдет болтовня по округе. Мы с вами в этом не

заинтересованы. Ведь как могут сказать о нас, когда это дойдет до верхов — до горкома, до обкома? Не

обеспечили, скажут, воспитательную работу в коллективе, не сплотили коллектив. Выйдет, что мы сами по себе

же и ударим.

— Не согласен я с этой политикой! — твердо сказал Павел Петрович. — Мы создадим комиссию, она

расследует обстоятельства дела, и тот, кто виноват, тот и будет отвечать. Независимо от прежних заслуг и от

рангов.

— Совершенно правильно! — решительно поддержал его Бакланов. — Заниматься мелким

маневрированием нам не к лицу.

Мелентьев ушел, сказав, что он совершенно не согласен с новым руководством, которое берет курс не на

консолидацию сил в институте, а путем наскоков на отдельных работников, путем их дискредитации по

мелочам разобщает, дробит эти силы.

Павел Петрович и Бакланов долго еще совещались, как, где, когда и кто из них должен будет

разговаривать с Шуваловой. Решили, что все-таки побеседовать с ней должен сам директор, Павел Петрович, и