Этот процесс привыкания, вхождения в должность облегчался тем, что на заставе, кроме духа беспрекословного

подчинения младших старшему, существовал еще замечательный дух дружеских отношений. Офицеры

состязались с солдатами в работе на спортивных снарядах, ходили вместе с ними на рыбную ловлю, сидели на

скамейках вечером в цветнике, разбитом посреди двора, и беседовали о семейных делах, о прочитанных книгах,

рассказывали разные случаи из жизни: кто что знал. Дружно пели. Когда Костя раздумывал о своей заставе, она

не умещалась в слово “подразделение”, она была для него значительно шире и воспринималась как большая

семья, спаянная одной общей задачей. Об этой задаче, во имя которой на заставе в лесу со всех концов страны

были собраны советские люди, ни на минуту не давали забыть пирамида в казарме с винтовками и автоматами,

участок земли на дворе, обнесенный заборчиком и с табличкой на заборчике: “Место для заряжания и

разряжания оружия”, и пистолеты на поясах у офицеров.

Дни шли, Костя все меньше и меньше совершал ошибок и промахов. Он уже не только сам знал, что на

границу одному выходить нельзя, что палить в лемехи и в ворон — это такой же стыд, как по тревоге выбежать

в строй, забыв надеть брюки, что шуметь, болтать, курить ночью на границе — это непростительное

мальчишество; помимо того, что это грубые нарушения пограничной службы, это еще и то, что в иной

обстановке называют дурными манерами, неумением вести себя в приличном обществе. По этим дурным

манерам узнают зеленого, начинающего, еще не обтесанного пограничника. Все это Костя уже знал, и сам уже

мог учить этому молодых солдат.

Однажды, обходя участок, он увидел совершенно нетерпимую для границы картину. Повар Сомов,

который тоже, как и любой человек из личного состава пограничного подразделения, каждую неделю несколько

раз выходил на границу, пригрелся на солнышке, привалясь спиной к валуну; он, видимо, размечтался и не

услышал Костиных шагов. На валуне лежали сапоги и сушились портянки другого солдата. Костя знал, что

Сомов ушел в наряд с молодым пареньком Кондрашевым. Оглядевшись, Костя увидел и Кондрашева, — тот

сидел меж кочек в болоте, голова у него была накрыта носовым платком, а в фуражку он что-то собирал. Костя

подозвал его, фуражка была полна клюквы.

От Костиного оклика вскочил и Сомов. Оба они — и Кондрашев и Сомов — стояли перед своим

начальником испуганные, удрученные, готовые на все, лишь бы было не так, а по-другому, как полагается.

Костя видел это. Он вспомнил, как во всех случаях его собственных промахов с ним разговаривали его

начальники — и подполковник Сагайдачный и капитан Изотов.

— Эх, Сомов! — сказал он. — Вам бы на печи сидеть с молодухой да мечтам предаваться. Чудесное

занятие для пограничника!

— Виноват, товарищ лейтенант! На природу загляделся, родные места вспомнил.

— Не ожидал от вас, Сомов, не ожидал, — продолжал Костя, стараясь говорить таким же ровным и

сухим тоном, каким когда-то разговаривал с ним самим подполковник Сагайдачный. — Наоборот, я надеялся,

что вы еще и Кондрашева поучите. Так и в наряд вас назначили: самостоятельный пограничник товарищ Сомов

и с ним молодой пограничник товарищ Кондрашев. Что же вы, товарищ. Кондрашев, клюковки захотели? А

представьте, что бы получилось, если бы на вас, на этакого босого молодца, вроде как пляжника с крымского

курорта, да на заснувшего Сомова нарушители вышли, диверсанты. Разве вы в таком состоянии выполнили бы

как надо свой долг по охране государственной границы Советского Союза?

— Да мы бы, товарищ лейтенант… — загорячился Кондрашев.

Костя понимал, что Кондрашеву в эти минуты очень стыдно, и поэтому считал, что щадить его не надо —

надо на эту рану сыпать соли как можно больше.

— Поздно “мы бы”! — не дал он закончить Кондрашеву. — Поздно, товарищ пограничник. Вы бы глупо

и зря погибли. Не как герои, а как шляпы. Надеть сапоги! — приказал он. — Привести себя обоим в должный

порядок и продолжать нести службу!

Ефрейтор Козлов, который сопровождал Костю, когда они отошли подальше, сказал:

— Будут теперь переживать ребята. Не хотел бы я быть на их месте.

— Я тоже, — сказал Костя.