Ого… вот так история! Ханс начала громко урчать — видимо, чтобы успокоить хозяйку. Подлинная межвидовая коммуникация.

Синтия вытерла слезы, затем глубоко вздохнула.

— Чуть больше года назад Джон сказал мне, что уходит от жены. Я так обрадовалась, решив, что мои годы жизни в тени уходят в прошлое. Он пришел на квартиру, я приготовила ему ужин, и он рассказал мне, что она согласилась на развод и что квартиру в Ханс-плейс придется продать. Тогда я спросила его, где мы будем жить. Он не ответил. — Она стала теребить свои хрустальные бусы. — Потом объяснил, что Мэри отойдет дом в Мэйфере, а он переедет в Хэмпстед. Я сказала, что Хэмпстед — замечательное место, мне все равно, где жить, главное — вместе. И тут, как гром среди ясного неба, он сказал, что ему жаль, но он влюбился в другую — в женщину, о которой я даже никогда не слышала.

— И кто же это?

— Какая-то американская журналисточка по имени Дебора, младше его на тридцать лет, лицо топорное, ноги как спички и, — она коснулась своего декольте внушительных размеров, — нет груди.

Я припомнила сэра Джона Фаркхара в колонке сплетен какой-то газеты рядом с женщиной анорексического вида с пронзительным взглядом.

— Вы были просто красавицей, Синтия. Вы и сейчас красивы. Годы вас совсем не испортили. — Ее глаза снова увлажнились.

— Он сказал, что у меня три месяца, чтобы найти себе другое жилье, прежде чем истечет срок аренды Ханс-плейс.

— Но он хотя бы оказал вам материальную поддержку?

— Он сказал, что не может, потому что развод разорит его. Это, конечно, была ложь. А я так долго жила с ним — целых двадцать пять лет. И бросила ради него карьеру, потому что стоило рядом со мной оказаться другому мужчине, как он начинал ревновать. — Так вот почему она отказывалась говорить о своих поздних фильмах. Их просто не было. — Я даже… — Ее глаза снова наполнились слезами. — Потеряла возможность обзавестись семьей, детьми.

— А вы хотели детей?

— Да. Очень. Но в то время на мать-одиночку все еще смотрели хмуро, к тому же я хотела вести прежнюю жизнь. Так что это моя вина. — Она пожала плечами. — Я это знаю. Сама виновата в том, что позволила, чтобы меня… содержали, и в том, что верила в вознаграждение за такую терпеливую преданность. А вместо этого получила коленом под зад, как старая собака.

— Как вам было плохо!

— Еще бы. И до сих пор плохо. У меня нет пенсии, потому что я наивно полагала, что проживу с Джоном до конца своих дней. Мы были вместе так долго, что я просто не могла представить себе, что это когда-нибудь кончится. И вот в свои шестьдесят три года я оказалась без поддержки Джо на и передо мной встала необходимость зарабатывать себе на жизнь — а он начал новую, с молодухой. Хотя не думаю, что их отношения будут долгими, — с горечью добавила она.

— И он вам совсем не помог? Даже не попытался смягчить такой удар?

— Выписал мне чек на двадцать пять тысяч фунтов. Я сперва хотела его порвать — это было так оскорбительно, — но после поняла, что он мне очень пригодится; еще он сказал, что я могу оставить себе все, что было в квартире. Мебель неплохая, хотя и потрепанная, как вы успели заметить. Но еще у меня было много драгоценностей, которые он подарил мне за эти годы, так что я продала их и вложила средства на депозит за эту квартиру. Но нужно платить по ипотеке, поэтому пришлось заняться ясновидением. Я поняла, что смогу только так заработать.

Значит, это и был тот «поворотный момент» в ее жизни, о котором она упомянула, когда мы только познакомились.

— А вы не хотели начать судебное разбирательство? Чтобы попытаться потребовать у него больше денег или добиться… я не знаю… какого-то расчета.

— Нет, конечно. — Она ошеломленно посмотрела на меня. — Это так унизительно и отдает торгашеством. Я решила: как бы трудно ни пришлось, хотя бы гордость свою сберегу. А пришлось мне очень, очень трудно, Лора, перенести утрату и отношений, и «защищенности» — я всегда наивно полагала, что имела и то и другое.

— Значит, в каком-то смысле вы должны благодарить судьбу за ту случайность, когда вы упали со скалы.

Повисла тишина.

— Это была не случайность, — тихо возразила она. — Я пролетела целых двадцать пять футов и надеялась умереть. Но потом, когда пришла в себя и поняла, что действительно могу умереть, я осознала, как сильно хочу жить. И что ни один человек не заслуживает того, чтобы я жертвовала ради него жизнью.

— Конечно, нет.

— Что ценен каждый день на земле — каким бы трудным он ни был. Жизнь — это все, что нам дано. Это не то, что можно отвергнуть в минуту депрессии, отчаяния или страха перед будущим.

— Вы правы.

— Но с тех пор я никак не привыкну к новому образу жизни, который кардинально отличается от того, который я вела прежде, пока он не… не… — Ее глаза снова заблестели. — Это такая несправедливость… — Она закрыла лицо руками. Теперь мне стало понятно ее отвращение к «бесчестным, низким, лживым, двуличным» журналистам. — Но этот Даррен, — продолжила она, утирая слезы, — самый неприятный молодой человек.

Я почувствовала, как у меня сжимается сердце.

— Но он оставил приятное впечатление.