Шрифт:
До выборов оставался день.
Иван приехал в аппарат, где лица сотрудников, потерянные, несвежие и мрачные, напоминали туалетную бумагу, закисшую в унитазе.
Зазвонил мобильник.
Девушка говорила шепотом:
– Они здесь. Менты. И еще приехали из ФСБ. Они тебя ищут. Квартиру обыскивают. Один кошку пнул. Говорит, у него кот сиамский, здоровый, не то что наша… дурнушка… Еще он говорит…
– Вика, ты же беременная! – Шурандин почему-то тоже зашептал. – У них есть ордер? Скажи им, у меня неприкосновенность не истекла!
– Они выкинут твою ксиву в снег! Скрывайся!
Обрыв связи…
Вечером к ментам и ФСБ присоединилась «скорая», укатившая девушку в роддом.
– Мальчик, – узнал Иван глубоко ночью.
Он вышел из опустевшего аппарата на улицу Малая Никитская. Мерцали, мягко падали и укладывались снежинки. Никто – ни думец, ни дружина – никто не мог его спасти. Все сочувствовали, но что они все могли? Шурандин утаил от них, что его ловят. Он вышел под снежинки.
– Предъяви документ, что ли? – подступил человек.
Другой человек навел камеру, ослепляющую прожектором.
Третий достал зазвеневшие наручники.
– Мужики, у меня сын родился!
– А мы тебя чего, в тюрьму тащим? – неожиданно примиренчески заметил мужик с камерой, не переставая снимать Ванино безумное лицо. – Так, пугаем маненько…
Нет, лучше бы они его арестовали!
Ихнее «маненько» окончательно подкосило Ваню.
Он впервые по-настоящему испугался. Возможно, оттого что был теперь отцом и отвечал еще и за крохотную жизнь сына.
Что он сделал? Он запил.
Вот запойным и обнаружил начинающий поэт Степан Неверов настоящего писателя Ивана Шурандина…
Степа бежал по холоду, иногда для согрева хлопал себя по бокам мехового пальто крыльями рукавов, заскочил в подвальную кафешку «ОГИ» и заприметил орлиную морду. Орлиным был клюв. Глаза у Ивана утратили орлиную остроту и напоминали… ну что они напоминали?.. пиво. Глаза его были пивом, которое он пил и пил, пока его девушка долеживала в роддоме.
Между Степаном и Иваном состоялся такой диалог:
– Можно к вам присесть?
– Да. Хотите выпить? Вы из ФСБ?
– Зачем же? Не узнаете? Не узнаешь, что ли? Серьезно, не узнал?
– Вы учтите: я раскаялся и разочарован. Я больше не хочу ничего. Революции не будет. Вернусь в литературу. Выпьем?
– Можно. Девушка, пиво «Пирогов» у вас есть?
– Нет. Я все их меню изучил. Бери «Сибирскую корону».
– «Сибирскую корону»!
Такой диалог…
А под конец их встречи Степан написал на желтой салфетке ярким черным паркером:
Не летал бы ты, Ванек,Из литературы!Ты орел, не мотылек…Кому строишь куры?Хочешь сесть? Порыв души?Там сгниешь, как пень!Лучше сядь – рассказ пишиИли пиво пей!И гуляй себе, орел,Избежавший решки,Пена падает на стол,Закажи орешки…Ивану стихи понравились. Он долго благодарил. «Так мило…» И даже в пивной униженности просил Степу оставить автограф на желтой этой салфетке.
Филин – защитник власти
Борис Яковенко был Филин. В нашей книге не только оппозиция, но и агенты власти. Ее птицы.
Эх, мясистый кусок распилен,Чистой кровью течет филе…Красный Кремль охраняет Филин,Не моргая в своем дупле.Какой-то вечно нагнувшийся. С крючковатым носом, кустистыми бровями, подслеповатыми глазами в круглых очках. Ночами не спавший, а днем дрыхнувший. Знайте, дети, он был Филин!
Кремль течет, и свисает жила,Как сиреневая вожжа.Смотрит с ясностью старожилаМолодежный слепой вожак.Филин был племянником важного госчиновника. Симпатичный царедворец с персиковой кожей и агатами глаз решил пристроить своего родственничка к политике. Сначала Борю взяли на работу в Кремль, но днем он патологически засыпал, и его вынужденно уволили. Тогда добрый дядя Слава придумал для Филина самостоятельное занятие – вести молодежное движение.
Филин чувствует за обедом:«Кремль стоит во главе угла!» —Гулко ухает все об этомИ топырит свои крыла…