Жизнь Бори складывалась диковато.

В школе Филина не любили, но боялись за мстительный характер. Он был очень сильным и всегда действовал в одиночку. Девочки его чурались, и от этого он чурался их. Он учился в специальной испанской школе и однажды на переменке отнял у мальчишки из параллельного класса принесенный западный порножурнал. Яковенко тотчас ушел с уроков. И у себя в подъезде, одной рукой удерживая кнопку «Стоп», другой насладился. Бессильно отпустил кнопку, двери лифта раскрылись. Съехавшие штаны… Упал, шелестя, журнал… На пороге лифта стоял дядя, только что побывавший у Бори дома (он был секретным любовником его мамы).

Дядя, чью кожу тотчас расцветил спелый румянец, мгновенно оценил обстоятельства:

– Ты меня не видел, а я тебя!

Боря покинул лифт, застегивая трясущимися руками штаны. Журнал скользнул в лифтовую расщелину. Дядины башмаки стучали по лестнице.

Как не пихал его дядюшка в люди, Филин с трудом закончил школу, а учиться дальше отказался наотрез.

– Дайте мне передохнуть! Была школа, теперь институт… Это же из тюрьмы в тюрьму!

Ночами Филин тусовался с подонческой компанией, шлялся по клубам, нюхал и глотал наркоту – в общем, энергично гнил. Родного отца он не признавал, дядя ему все прощал и даже выделил квартиру на улице Петровка окнами на красный монастырь. Дядя тогда работал в одной нефтяной компании. Он и сам шалил – иногда вечером накануне выходных приезжал к племянничку, и начинался угар. Из динамиков по-бабьи, почти как хор народных тёток, пела группа «Агата Кристи», каждым всхлипом призывая к этой сладкой смеси – любви и насилия:

Боря срывался с места, начинал плясать. Он выставлял колонки на подоконник, спугивая с веток засыпающих птиц. В танце ронял очки. Дядя Слава сидел, задумчиво откинувшись в кресле, рука его грациозно висела, ветерок ерошил густые смоляные волосы, чувственный нос слегка раздувался, и сквозь поток музыки мерно звякал монастырский колокол.

Однажды Боря попал в реанимацию. По-английски это называется овер-дозе. По-русски – переборщил. Однако то был не борщ, а белое и жидкое в шприце. Дядя отправил его в немецкую клинику – лечиться от зависимости.

Из Германии Яковенко вернулся полным Филином! С размытой физиономией, вялый и сонный. Он люто расширял зрачки во мраке, когда его лицо было плохо видно, но при свете болезненно стыдливо щурился. Начал вести правильный образ жизни. Утром пил йогурт. С неохотой, но подолгу подтягивался на шведской стенке. Жил по-монашески. Про бывших дружков-гуляк спрашивал: «Разве они не передохли?» В его лексике появились злые словечки, которыми он обзывал не любимую им сибаритскую молодежь: «пораженцы», «распаденцы», «мочепийцы», «калоеды»…

Нахохлившийся, плотный, постоянно в напряге, Боря жалобно раскисал лишь наедине с дядей Славой. Они садились в квартире на Петровке, покачивались, вполголоса напевая песни утонченными старушечьими голосами. На столе дымился крепкий кофе.

Дядя доверил ему молодежное движение. Назвали – «Ниша».

Это была ниша для будущих чиновников. Их инкубатор. Их надежный окоп. Название движения закрепляло идею преемственности еще зеленых карьеристов и уже созревших функционеров.

Первую акцию устроили как гипноз.

В майский вечер в Москву съехались вереницы автобусов. Всю ночь Филин выстраивал тысячи молодых по Ленинскому проспекту. Молодая толпа была свезена из Ярославля и Твери, Курска и Саратова. Студенты, отправленные смотреть Москву по разнарядке профкомов. Вместо Москвы они видели спины и затылки друг друга. Всех еще в автобусах заставили натянуть одинаковые белые майки и белые шортики. Ночью было холодно, ноги отваливались, спать хотелось жутко.

Выглянуло солнце. Вдоль Ленинского проспекта растянулся белый прямоугольник, в котором колыхалось живое месиво. Если московское солнце – это глаз Москвы, то, значит, Москва смотрела на них, а не они на нее. Впереди, в двадцати метрах от бесконечной, едва стоящей на ногах колонны, образовали круг. Этот начерченный по асфальту круг заполнили триста отборных активистов в красных майках и красных шортиках.

Таким образом, если посмотреть с высоты, получался восклицательный знак – белая палочка на проспекте и красная точка в районе Гагаринской площади.

Стояли молча. Яковенко, беспокойно щурясь, сказал заготовленную речь. Его голос звучал дерзко и гайморитно.

Куски этой речи заранее были распилены между ТВ-каналами.

– Мы стоим в виде восклицательного знака! Это символ нашего оптимизма! Нам все нравится! Мы одобряем курс властей! И готовы всеми силами оказывать этому курсу поддержку! Зачем мы собрались? Многие думают, что мы запугиваем каких-то маргиналов! Которым не терпится устроить беспорядки! А я скажу вам банальную вещь! Мы пришли поклониться ветеранам!

Такова была речь Бори, придуманная его дядей.

– Каким ветеранам? – спросил племянник, когда впервые увидел текст.

– Без разницы. Учись технологиям! – Дядя улыбнулся крепкими мелкими зубами. – Это слово как гипноз для наших идиотов. Слово «ветераны» – это же ветер в раны… Вышел в поле ветеран – выть и слезы вытирать… Пока есть ветераны, простятся любые тираны… – Зубы у дяди азартно блестели.

Через полчаса стояния на Ленинском проспекте молодняк начали рассеивать по автобусам. Каждому выдали пластмассовую чашку чая и батончик шоколада. И повезли по городам и городишкам, и Москва, так и не рассмотренная, коварно поплыла за стеклами.