Шрифт:
– Джуля! Ты что, собираешь деревенские сплетни о Любе Кантакузиной?! – удивилась Надя. – Я думала, после отъезда Алекса ты сто раз выкинула ее из головы…
– Да я иногда и сама себе удивляюсь, – пожала плечами Юлия. – Смешно, право… Впрочем, все это уже не имеет значения. Надя, вот тебе листок бумаги, сейчас я объясню тебе, как приблизительно выглядело то ожерелье…
– Выглядело?! – недоуменно переспросила Надя. – Так ты имеешь в виду какое-то реальное ожерелье? Ты его где-то видела? И куда же оно потом подевалось?
Юлия поколебалась несколько мгновений.
– Да, видела. Это ожерелье когда-то принадлежало Наталье Александровне Осоргиной. Оно шло ко мне, к моим чертам просто загадочно, изумительно. И Алекс обязательно подарил бы его мне… Но… Черт, кто бы мог подумать, что я вообще могу испытывать такое сильное чувство, как ненависть! И к кому? Боже, к кому?!..
Глава 11
в которой Люша и Марыся совершают закупки, революционер Январев встречается с соратницей по баррикадам, а князь Сережа обсуждает с Юлией фон Райхерт перспективы их брака.
– Марыська, у меня душа рвется!
– Небось не порвется. Одна душа человеку на жизнь дана, потому скроена и сшита накрепко…
– А если у меня две души?
– Так тем паче, чего жалиться? Одна порвется, в другой ходи. Вспомни Хитровку: не у каждого человека по нынешним временам есть перемена платья. А уж наличная перемена души… это и вовсе на чудеса тянет… А от тягомотины бессмысленной завсегда дело спасает. Пошли-ка со мной, я все равно собиралась нынче для трактира закупаться… Никому ведь серьезного не поручишь – все напортачат, все сделают из рук вон… Все самой надо…
По Охотному ряду продольными волнами перемещался пар от дыхания и гул людских голосов. Впереди лавок, на площади, вдоль широкого тротуара, стояли переносные палатки и толпились торговцы с корзинами и мешками. Ходил охотник, предлагая зайцев с замерзшей на удивленных мордах кровью. Визжал поросенок, которого мужик с провалившимся носом демонстрировал покупателю, подняв над головой и держа за задние ноги.
Люша и вправду сразу оживилась, купила за три копейки гречневик, жаренный на постном масле и на копейку сбитню, съела и выпила все прямо на морозе, вытерла рукавом замаслившиеся губы. Марыся смотрела с усмешкой, но ничего не говорила.
Первым делом зашли в мясную лавку. Люша, чуть прикусив муфту, наблюдала интересное и редкое в общем-то зрелище – прямо перед ней была осуществившаяся мечта. Когда они с Марысей девчонками познакомились на Хитровке, Марыся уже хотела иметь свой трактир и каждый вечер, засыпая под нарами ночлежного дома Кулакова, мысленно расставляла по полкам посуду и припасы в своем воображаемом трактире, оборудовала кухню и черный и белый залы. Благодаря Люшиному замужеству, мечты хитровской судомойки сбылись. Впрочем, хотя Люша и не торопила подругу, гордая полячка уже выплатила большую часть средств, ссуженных ей на открытие дела.
Марыся вела себя в лавке, как специалист-историк в музее. Откуда пришло это сравнение? Должно быть, в связи с занятиями мужа, больше неоткуда… Люша даже слегка удивилась пришедшей мысли, она как будто отпустила Александра не только из дома, но и из своей души, и не вспоминала о нем уже очень давно. Теперь почему-то вспомнился день свадьбы. Темное лицо Александра и хрустальный бокал в его пальцах. Золотистые блики в бокале…
На полках лежало мясо разных сортов. Марыся неспешно ходила среди туш барашков и поеных молоком телят, отбирала паленых поросят для жаркого, и белых, почти светящихся, из ледяной ванны – для заливного.
Приказчик в долгополой поддевке, заскорузлом фартуке, с целым набором ножей на поясе ходил следом и что-то непрерывно бормотал, расхваливая товар. Марыся по видимости не слушала.
То же было и в яичной и в живорыбной лавке, где помимо прочего, отобрали пудового мороженого осетра.
– Фабрикант Васильчиков особо заказал, – пояснила Марыся Люше. – Гулять будут по случаю приобретения сахаро-рафинадного завода…
В колониальной лавке ситуация изменилась кардинально. По знаку выбежавшего из-за прилавка приказчика к Марысе откуда-то из глубины лавки вышел сам хозяин – в больших очках и в картузе на гладких, с сединой волосах.
– Чувствительно рад видеть несравненную Марысю Станиславовну! – церемонно приветствовал он.
– Люш, это долго, ты садись, – велела подруге Марыся.
Люша послушно села на ларь-диван, выскобленный и навощенный до розоватого матового свечения.
Марыся между тем уселась к самому прилавку, где стояла конторка и лежали счеты и начала с хозяином негромкое деловитое совещание. То и дело один из приказчиков нырял куда-то вглубь лавки и возвращался с лежащим на кончике ножа тонким лепестком сочащегося слезой швейцарского сыра, или с ломтиком салфеточной икры, или с образчиком нежно-розовой семги. Приносили и черных миног, и золотистые миндальные крендели.