Под обескураженные вопли сотоварищей Максимилиан, понятия не имея – зачем, побежал вперед и успел таки прыгнуть в сани. Троицкий не выразил никаких чувств по этому поводу. Развалившись в распахнутой шубе, он пребывал в созерцании горних вершин, и обращаться к нему было бессмысленно. Тройка понеслась вдоль залива, мимо дворцов и дач, мимо прозрачных рощиц на снежной равнине. Дорога убегала назад из-под свистящих полозьев, вокруг разворачивалось хмурое пространство… Троицкий наконец замерз и выпал из медитации.

– Гони, милейший, не останавливайся!.. Это мы где? – уставился на Максимилиана, неуклюже пытаясь сесть и запахнуть шубу.

– Где-то… На Земле, я полагаю, – тот устроился удобнее, закинув руки за голову и глядя вверх, в сырую клочковатую мглу.

– Да ты, я смотрю, трезвый, – неодобрительно буркнул знаменитый поэт. – Петергоф миновали? И где все? А, да… Помню, – он огляделся с глубоким вздохом. – Я хотел увидеть, как просыпается предвесенний лес.

– Почему «пред»? Сейчас взойдет солнце, и снег потечет… Февраль на исходе.

– Всё на исходе!

– Вовсе нет. Это не последний год. Еще три… может быть, пять. Но потом уж точно – потечет, – Макс поежился, как музыкант от фальшивой ноты.

– Гамаюн, – саркастически протянул Троицкий. Морщась, начал декламировать:

Отчего все говорят, что он гений? – бросил сварливо.

– Так верно говорят.

– Как же, верно! И не косись на меня так, я не Сальери.

– Не Сальери.

– Но и не Моцарт, – Троицкий опять вздохнул, медленно и глубоко, всем существом. – Отчего так, можешь сказать? Мы все живем… примерно одинаково. И творим примерно одинаково. Юные существа, захлебываясь от восторга, забрасывают нас цветами. Но проходит время, и оказывается: жил-то один. А остальные так… современники.

– Скучное занятие – подводить итоги, Арсений Валерьянович.

– А как прикажешь? Даже если еще пять лет… Тебя-то это не касается, ты не пишешь, ты – живешь как поэт.

– Почему это не пишу? – слегка обиженно возразил Макс. – Вон сколько всего написал, на три журнала хватило.

– В топку! В топку все эти горы бумаги! Где твой роман? Его нет! А помнишь, как ты приходил ко мне и говорил, что намерен жениться на Прекрасной Даме? Я ждал, что-то будет из всего этого. И не дождался. Нет, ты по-прежнему живешь как поэт… но это все не то, не то!

Он резко взмахнул рукой – перчатка, наполовину снятая, слетела с руки и мигом исчезла где-то позади.

– Стой! – Троицкий подскочил, подался вперед, к извозчику – тот, натягивая вожжи, обернулся бородой к пассажирам. – А, что теперь… Не найти. Такие перчатки пропали!..

Он был так расстроен, что даже голос дрожал.

– Что значит не найти? – Максимилиан, недолго думая, откинул полость и соскочил с саней, как гусар с коня – одним изящным прыжком. – Вон она валяется. Изволь.

– Благодарю… Эти перчатки куплены на Пикадилли, – сообщил Троицкий, отряхивая и расправляя вновь обретенное имущество, – дивным английским сентябрем, когда плющ потемнел, а дуб сделался золотым, и дети в маноре устроили пляску вокруг сливы…

– Куда теперь-то, барин? – непочтительно прервал лихач.

– Да все туда же, любезный. Только теперь уж так не гони. Должен же я разглядеть наконец этот предвесенний лес… Я не думал, что они выдержат отечественные морозы – однако же вот… И было бы справедливо, если бы здесь, сейчас они и сгинули, в этом можно было бы усмотреть некий смысл. Однако же ты взял и вмешался.

– Не поздно и сейчас выбросить, – Максимилиан попытался устроиться в прежнем удобном положении, но ничего не вышло. – Или поздно? Будет не то?

– Совершенно не то, – с удовольствием подтвердил поэт. – Как если ты сейчас вернешься к своей Королеве Света…

Максимилиан вытянулся в санях и закрыл глаза. Копыта стучали в тяжеловесном, развалистом ритме, и полозья уже не свистели, а стонали с упругими всхлипами. В сыром ветре не было ни малейшего вкуса моря, должно быть, потому, что летел он не с севера, а с юга – навстречу заливу, оттуда же, откуда очень медленно, задерживаясь на каждом шагу, чтобы поглазеть на то и это, приближалась весна.