– Можно ли вернуться к тому, от чего не уходил?

Макс не видел Троицкого, но очень легко мог представить, как тот смотрит на него – слегка скривившись и саркастически приподняв бровь.

– Одна из фраз, которых полным-полно в романах. Сами по себе они ничего не значат. В твоем романе им не место.

– Ты, Арсений Валерьянович, не читал моего романа. Ты видишь обложку, которая расписана Бенуа и Добужинским… А время-то уже другое, и роман под обложкой другой.

– Скажи, пожалуйста. И твоя цыганка – не Вечная Женственность?

– Какая уж там вечность. Она… – Максимилиан умолк, запнувшись. Троицкий, никоим образом не желая его торопить – ибо это привело бы к обратному эффекту, – ждал продолжения.

– Она удивительным образом умеет держать в руках все нити. Всех собрать и всем найти место. И, представь себе, все остаются довольны – даже те, кто вроде бы хотел для себя совсем иного. Она поднимает иллюзию из небытия и превращает в реальнейшую реальность. Вот что она делает на моих глазах. И знаешь для чего?

Снова пауза. На сей раз Троицкий издал неопределенный вопросительный звук.

– Для того, чтобы все это разрушить одним ударом!

Не открывая глаз, Макс тихо засмеялся. Троицкий хмыкнул:

– Однако! Сюжет за гранью вкуса, – и поглядев по сторонам, крикнул извозчику. – А вот тут остановись! Лес, – он толкнул Макса в бок и начал выбираться из саней. – Мы приехали именно туда, куда надо.

Лес подступал к дороге справа. А как раз там, где остановились сани, начиналась широкая прогалина, открывавшая вид на залив. Ночь уже таяла, небо сделалось мутно-серым, и снежная корка просела под ногой поэта, как только тот наступил на нее, сойдя с дороги. Не смущаясь тем, что провалился по щиколотку, Троицкий добрел до ближайшей березы и, обхватив ее руками, приник к стволу с видом самым сосредоточенным.

– Весна! – сообщил, оборачиваясь к Максу, который хоть и нехотя, но тоже пошел мочить ноги в талом снегу. – Послушай, как гудит. Уже сок можно пить.

– Рано еще.

– А я говорю, в самый раз!

– Рано.

– Не проспи весну, Макс!

Оторвавшись от дерева, он сощурился и принюхался к ветру.

– Это ведь твоя весна, не моя. Я – символист… Мое время ушло. Я вижу только обложку… и уже не могу так красиво прыгать с саней. А ты…

– Я просплю, конечно.

Максимилиан прошел еще немного вперед – к самому краю крутого спуска, где лежал совсем нетронутый снег, схваченный ночным морозцем. С этого края, казалось, легко можно было домчаться в санках до самой воды.

Троицкий отчего-то рассердился. Шагнув к Максимилиану, дернул его за рукав:

– Что мы тут делаем, а? В снегу! Еще минута, и у меня пневмония! И что тогда? Гретхен осиротеет…

После танца Люша почти не запыхалась, хотя и не танцевала толком уже почти два месяца. Тело стонало и пело каждой мышцей. Прозрачные глаза блестели хрустальным разноцветьем. Чуть припухший рот цвел розаном.

Танец закончился, но живая красота девушки полыхала так, что даже Рудольф чувствительно вздыхал в своем кресле.

Глэдис и Этери одинаково старались делать строгие лица, но на гимназических попечительниц не походили ни с какого бока. Их симметричные фигуры переливчато отражались в зеркальном боку высокой металлической вазы, над которой веером расходились листья, похожие на перья замороженного павлина. Эта ваза казалась слишком велика для комнаты, в которой все остальные предметы были компакты и как-то по-домашнему уютны, несмотря на простодушно восточный колорит: два дивана с полосатыми валиками, резные столики, подушки, ширмы, курильница из темно-красного стекла и зеленый Будда из мыльного камня на подставке, умиротворенно сложивший руки на круглом животе.

Люша выпила стакан поднесенной ей служанкой сельтерской воды, взглянула на женщин требовательно и вопросительно.

– Недурственно. Недурственно вполне, – важно сказала Этери.

Люша рассмеялась. От ее жутковатого смеха как всегда рассеялась всяческая магия. Этери, доселе незнакомая с этим явлением, неприятно удивилась, потом, подумав, сказала:

– Смеяться тебе на людях нельзя… Ничего себе… Ажник мурашки по коже…

– Я знаю, – кивнула Люша и спросила. – А вы вообще-то кто? Этери или Екатерина Алексеевна?

– Этери это и есть Екатерина. По-грузински.

– По-грузински? – удивилась Люша. – Вы разве грузинка? А тогда причем тут Бирма?

– Это искусство, девочка. Ты сама должна знать…

– Цыгане выступают под своими собственными именами. Розанова – фамилия моей матери.

– Крошка, ты что, никогда не слышала о псевдонимах и артистических биографиях? – укоризненно вступила Глэдис.

– Да ладно тебе, Американка, – повела рукой Этери. – Девочке просто хочется поточить коготки…