Шрифт:
– Мне было худо, эти съемки нас вымотали, до тебя было не достучаться. Я проявил слабость и теперь на все готов, лишь бы ты меня простила. Даю слово, больше я не причиню тебе страданий. Если ты согласишься подвести черту под этой моей ошибкой, согласишься забыть о ней…
– Нажать на клавишу клавиатуры и смотреть, как будущее стирается, подобно страницам рукописи… – пробормотала Миа.
– Что ты сказала?
– Ничего.
Дэвид схватил руку Миа и поцеловал. Она смотрела на него, чувствуя ком в горле.
Почему ты так на меня действуешь, почему в твоем присутствии я перестаю быть собой?
– О чем ты думаешь?
– О нас.
– Лучше бы дала нам шанс! Помнишь этот отель? Мы ночевали здесь, когда впервые приехали вместе в Париж, вскоре после знакомства.
Миа оглядела снятые Дэвидом роскошные гостиничные апартаменты: секретер в стиле Людовика XIV, рядом стул со спинкой в форме лиры, глубокое кресло в маленькой гостиной, кровать а-ля полонез с балдахином.
– Тогда у нас был маленький номер.
– С тех пор мы проделали немалый путь, – возразил Дэвид, обнимая ее. – Завтра мы снова сможем прикинуться туристами, поплаваем по Сене на речном трамвайчике, полакомимся мороженым на острове Ситэ – не помню названия того кафе, зато помню, как тебе там понравилось!
– Это было на острове Сен-Луи.
– Значит, на острове Сен-Луи. Прошу тебя, Миа, проведи этот вечер со мной.
– Мне совершенно нечего надеть.
Дэвид повел ее в гардеробную. Там висели на плечиках три платья, две юбки, две блузки, две пары шелковых брюк, два пуловера с V-образным вырезом. В ящиках были разложены четыре бельевых гарнитура. В сверкающей мрамором ванной комнате Миа ждал большой косметический набор и зубная щетка.
– Я примчался первым утренним рейсом и весь день посвятил шопингу с мыслями о тебе.
– Я устала, идем спать.
– В ресторане ты не притронулась к своей тарелке. Хочешь, я закажу поесть в номер?
– Нет, я не голодна, просто хочу спать. И подумать.
– Все уже продумано, – сказал Дэвид, снова заключая ее в объятия. – Эту ночь мы проведем вместе, а завтра все начнем сначала.
Миа ласково подтолкнула его к двери спальни и заперлась в ванной.
Там, отвернув все краны, она взяла телефон и просмотрела все пришедшие за вечер сообщения.
Когда она в третий раз перечитывала третье, последнее, сообщение Пола, телефон завибрировал у нее на ладони.
Часы показывали без нескольких минут полночь. Миа выключила телефон, разделась и встала под душ.
Пол сбежал по лестнице, толкнул калитку и набрал полные легкие воздуха. Усач опускал железную решетку на витрине своего кафе. Услышав шаги, он обернулся:
– Что вы здесь делаете, месье Поль? Чего бродите, как неприкаянный?
– Выгуливаю собаку.
– Вы завели собаку? Где же она, интересно? Отлучилась по своим делам?
– Хотите перекусить, Усач?
– Не отказался бы, но моя кухня закрыта.
– А моя нет. Пошли.
Войдя в квартиру Пола, Усач удивленно уставился на накрытый белой скатертью стол с изысканным убранством, украшенный подсвечником.
– Весенний салат с раками, каре ягненка с пармезаном, пирожное с кремом на десерт… Забыл, еще сырная тарелка и бутылка «Сарже де Грюо-Лароз» 2009 года. Вас устроит? – спросил Пол.
– Глазам своим не верю! Избавьте меня от сомнений. Вы приготовили этот ужин при свечах для меня, месье Поль? Потому что…
– Нет, Усач, не для вас, да и каре ягненка пережарилось.
– Понимаю, – пробормотал Усач, разворачивая салфетку.
Мужчины засиделись допоздна. Усач живописал свою родную Овернь, которую покинул в возрасте 20 лет, чтобы стать мясником, рассказывал о своей женитьбе, о разводе, о том, как приобрел первое кафе на площади Бастилии – тогда еще те кварталы не оккупировали богатые бездельники, напрасно он его продал, – потом второе, в Бельвиле, тоже до нашествия богачей; о том, как перебрался в квартал, будущее которого не вызывало ни малейших сомнений.