Пойду-ка я спать. Путь отец думает, что я послушалась его. Анхен бы не похвалила меня. Но ведь ты поймешь меня, всегда поймешь! Печаль сжимает мне сердце. Уж лучше бы мы остались там, наверху, на земле, под обстрелом...

...Появлялась Блонди. Не одна, а со щенком. Помнишь Блонди? Внучка Берты. Блонди рычала и лаяла, потом заткнулась, и я захотела отвести ее вниз. Папа запретил появляться внизу без разрешения. А я, решившая быть послушной, я пошла. Я теперь решила быть послушной девочкой. Я хотела проводить Блонди к фройляйн Браун, но вдруг вспомнила, что Блонди плохо к ней относится. Мы с Блонди сидели рядом в комнатенке и ждали. Блонди на всех, кто заходила к нам в комнатку, злобно рычала, и это было так странно и даже страшно. А потом явился господин Гитлер, и Блонди покорно пошла с ним. Господин Гитлер заявил мне: ты можешь ходить здесь, под землей, везде, где пожелаешь. Я не спрашивала его об этом, он сам завел этот разговор. Может, я воспользуюсь его разрешением. Знаешь, тут, внизу, все такое странное; я встречаю знакомых, а у них совсем другие лица, другие голоса, и я их не узнаю. Я вспомнила знаешь что? Как ты мне говорил, что после болезни ты не мог никого узнать в лицо. Я смеялась тогда над тобой, а теперь я все, все понимаю. Я сама сейчас как после болезни. Эх, если бы сейчас искупаться, поплавать в море с Людвигом! Слушай, а ты знаешь, сколько лет живут дельфины? Я забыла. Знаешь, я сочинила рассказ про Людвига, про то, как он спас мальчика. И в рассказе не все, как оно на самом деле было; я кое-что присочинила сама. Я так хочу тебе этот рассказ показать. Когда я его писала, я пыхтела над каждым словом. Вот пишу тебе, а мысли все куда-то разбегаются, и я решила, завтра буду писать тебе только самое главное, а то ты будешь читать эту мою скукотищу и хохотать надо мной, какая я глупенькая. Я сейчас хочу просто сидеть и говорить с тобой, но тебя нет рядом, и я царапаю на бумаге эти слова, но и то хорошо; я воображаю, будто мы с тобою в нашей милой беседке в Рейхольдсгрюне, и ты улыбаешься мне, и я говорю с тобой и слышу твой голос опять. И вдруг эта картинка куда-то пропадает, и передо мной снова корабль и океанские волны... И опять мы не плывем, мы замерли на месте, а ты снова улыбаешься и качаешь головой: нет, мы плывем, плывем, просто это так незаметно. А откуда ты знаешь, плывем мы или стоим? Сердце замирает, когда подумаю о том, что ты читаешь мой рассказ; только ты сможешь его оценить и понять, есть у меня талант или нет. А что важнее: дар или умение? А какие темы наиболее интересны людям? Папа признался мне, что, когда он был такого же возраста, как я, он сидел и писал бесконечно и измарал кучу бумаги, и все напрасно, ведь в таком юном возрасте нельзя еще понять, чем живут люди, что им особенно дорого и важно, и надо всегда помнить, как Гете говорил в "Фаусте": "...Кто мыслью жалок, сердцем скуден, крадет бездарные слова - пуста по-прежнему дурная голова, не отличишь и праздники от буден". А мне на память вот что сейчас приходит: "Когда большое чувство в сердце втеснено, главнее всех и горячей оно!" Этот мой рассказ родился потому, что я Людвига очень люблю. Я люблю его более всех, всех живых людей и зверей в целом мире, хотя он только морской дельфин. Он ведь вылечил тебя.

Снова приходил папа. Он уверил нас, что с нами все будет прекрасно.

По Вильгельмштрассе сегодня проходили русские танки. Все только это и обсуждают. А еще я слышала, что президента Геринга уличили в государственной измене и сместили с поста.

С нашей мамой плохо, она жалуется на боли в сердце, и мне постоянно приходиться заботиться о малышах. Все мои сестренки и братишка стараются меня слушаться и вести себя хорошо. Папа посоветовал мне разучить с маленькими две песни Франца Шуберта. Для начала я спела им ту, которую ты больше всего любишь у Шуберта; а они за мной повторяли мелодию. Потом я немножко почитала им наизусть из "Фауста"; у них сделались необычно серьезные личики, и они слушали крайне внимательно. Малышка Хайди, она ничего не смыслит, она думает, что это какая-нибудь английская сказочка. А Хельмут взял да и спросил: а может к нам ко всем Мефистофель прилететь? А знаешь, что мы все стали делать после этого? Ну это мы не все сразу, хором, придумали, это предложила я, а все меня поддержали. Я думала сначала, что это будет вроде такой развлекательной игры для малюток. Каждый из нас загадывал, о чем бы попросил Мефистофеля! Я загадывала вместе со всеми детьми, а потом вдруг испуганно спросила себя: что же я делаю? И объяснила детям, кто такой черт Мефистофель, и что его не надо ни о чем просить, даже если он вдруг предстанет перед нами. И я сложила руки и велела детям помолиться; и они помолились вместе со мной, как нас учила бабушка.

И вот, когда мы молились, к нам в комнатку зашел папа. Он молчал, стоял и слушал. А у меня будто горло ватой забило, я молиться уже не могла. Нет, ничего он такого грубого не сказал, и не насмеялся, нет. Он так на нас на всех глядел, будто тоже хотел встать на колени и помолиться вместе с нами. Я-то раньше не понимала, почему люди делают вид, что молятся, если они совсем не верят в Бога. Вот я не верю, и мое неверие твердо. Но перед глазами детей я молилась так, как бабушка когда-то; так, как если бы верила в Бога по-настоящему. Генрих, ведь ты меня уже спрашивал об этом, в последнем твоем письме: верю ли я в Бога? В том неотправленном письме я ответила тебе, я так и написала тебе откровенно: не верю, - легко, будто сама смеясь над собой. И сейчас я твердо повторяю тебе: не верю. Тут, под землей, я это поняла раз и навсегда. И вот странно: в Бога-то я не верю, а в дьявола, значит, верю? Это искушение? Я чувствую себя будто облепленной грязью. Почему я молилась вместе с детьми? Потому что мне захотелось умыться, вымыться в чистой воде... чисто вымыть с мылом грязные руки. Не знаю, как тебе объяснить. Поразмышляй над этим, ладно? Ты как-то все умеешь соединить или распутать. Ты всегда умеешь все убедительно сплести или, напротив, расставить по полочкам. Я помню, как ты сказал мне: надо изучать логику. Я согласна. Я тут решила: когда весь этот ужас закончится и мы вернемся домой, я попрошу папу отыскать мне все книги, о которых говорил мне ты. Я соберу их все и увезу с собой и буду читать, когда мы улетим на юг.

23 апреля 1945

Нам запрещено выходить в сад гулять. В городе очень много людей, раненных осколками бомб и снарядов...

...Люди куда-то исчезают. Я вижу все меньше знакомых лиц. Люди приходят и прощаются с папой и мамой, будто уходят ненадолго. Но больше не возвращаются никогда.

Нынче мама привела нас к господину Гитлеру, и мы все вместе пели песни Шуберта. А папа пытался исполнить на губной гармошке хорал Иоганна Себастьяна Баха соль-минор. Мы веселились. Господин Гитлер пообещал нам, что домой мы вернемся совсем скоро: с юго-запада на Берлин движется наша большая армия, много танков.

А папа объяснил мне, что президент Геринг вовсе не изменник родины; просто он думает, что мы, кто скрылся в подземном убежище, не можем отсюда ни с кем наладить связь. Но это не соответствует истине. Папа сказал еще, что вокруг нас, как крысы, развелись предатели и трусы.

Нет. Трусы не все. Я трижды сегодня спускалась вниз, в комнаты правительства; и я видела там министра фон Риббентропа. И я услышала, как он просил господина Гитлера и папу: я не хочу отсюда уходить, пожалуйста, оставьте меня здесь, рядом с вами. Папа разъяснял ему что-то так долго и терпеливо, а господин Гитлер жестко и коротко сказал, как обрубил: от дипломатов нынче никакой пользы, лучше возьмите в руки автомат, и это будет самая прекрасная дипломатия. Когда фон Риббентроп выходил из комнаты, у него по лицу текли слезы. А я стояла у двери, как приклеенная, и не могла приказать себе отойти в сторону.

И вот я подумала: а правда, какая же польза от нас? Что касается меня, я осталась бы с родителями, а малышей надобно отсюда увезти. Они такие тихие, в игрушки не играют. Мне больно глядеть на них.

Если бы хоть на минуточку увидеть мне тебя и говорить с тобой! Мы бы точно смогли придумать что-нибудь. Ты бы обязательно придумал! И я даже знаю, что. Ты бы придумал, как вызволить отсюда малюток и отвезти их к нашей бабушке. Как мне объяснить это всем?! Не знаю...

(несколько раз, очень тщательно зачеркнуто) 25 апреля 1945

Я сержусь на маму. Она сказала мне, что попросила доктора Швегерманна дать мне такую таблетку, от которой спят целые сутки. Мама считает, что у меня нервы не в порядке. Ложь! Я просто не все понимаю, как надо, а по-хорошему мне ничего никто не объясняет. Нынче господин Гитлер на кого-то так сильно, страшно кричал, а я просто спросила, на кого он так орет; а папа в ответ наорал на меня. Мама рыдает и молчит. Что-то плохое произошло. Хельмут ходил в нижние комнаты и там услышал, что говорила секретарь-машинистка фройляйн Кристиан: Геринг - предатель. Но мы все уже знаем, что это неправда; зачем же ее повторять?! Странно то, что он не может никого прислать за нами, а я-то видела тут совсем недавно генерала Грейма с его женой Ханной: они прилетели на самолете с юга. Это значит, отсюда можно улететь! А если самолет будет маленький, можно договориться посадить только одних малюток, без Хельмута. Хельмут так и сказал: я остаюсь с папой, с мамой и с Хельгой, а Хильда полетит с малышами и будет о них заботиться. Я согласилась с этим, а может, зря, ведь было бы лучше, если бы Хельмут тоже улетел. Я слышу ночью, как он плачет в подушку. А днем он такой молодчина: всех смешит веселыми шуточками и играет с Хайди, подменяя меня.

Генрих, вот лишь теперь я поняла, какое горячее чувство любви у меня в груди - к Хельмуту и к сестренкам! Вот еще чуть-чуть они подрастут, и ты сам увидишь, какие они! Они настоящие друзья, хоть еще такие маленькие! Снова я вспоминаю, как ты сказал мне: как это превосходно, что у тебя пятеро младших, ты впятеро счастливая, а я с Анхен только вдвое. Как я их люблю... А сейчас прилетел, сказали, еще самолет, он сел на аэродроме Ост-Вест...

Генрих! Я видела твоего отца! Он здесь, с нами рядом! Сейчас все расскажу тебе! Он спит сейчас. Он ужасно устал. Он прилетел на каком-то непонятном смешном самолетике и сказал нам так: "Я приземлился на головы русским". Сперва его не узнал никто - в бороде, в усах и в парике, да еще в фельдфебельской форме. Только одна Блонди его узнала; она обнюхала его, поднялась на задние лапы, передние положила ему на грудь и радостно била хвостом. Так сказала мне мама. Я побежала к нему, а он - только представь себе!
– хотел поднять меня на руки, как в былые времена! Будто я маленькая! Мы так хохотали! Он рассмотрел меня и грустно сказал: "Ты вытянулась, как стебелек без света".