* Перевод автора

[иван и гюнтер последний бой]

В сером дыму, в дырявых коронах руин было непонятно, кто, куда и зачем стреляет.

Нет. Все было понятно. Понятнее некуда.

Стреляли с двух сторон: с одной -- гуще, злее, дробнее, веселее, с другой -- реже, обреченней, а потом вдруг опять -- четкие, сухие строки огня.

С одной стороны команды раздавались на русском языке; с другой -- молчали.

С одной стороны орали как резаные, с другой -- дрались: молча, ожесточенно.

Было понятно, что у другой стороны не хватит ни патронов, ни мужества, ни злости.

Хватит -- отчаяния. Лишь отчаяния одного.

Как можно налить в каску отчаяние -- и выпить его? И захмелеть, так захмелеть, чтобы ничего уже не помнить; чтобы не помнить, не знать, как твоя смерть подкрадывается к тебе, как, раскинув руки, ты пойдешь -- грудью на огонь -- и, да, ты умрешь, от этого умирают, пули ведь не целуют тебя, а прошивают тебя, навек застревают в тебе, и не будет уже никакого полевого хирурга, что пулю из тебя извлечет, рассечет залитое кровью твое живое мясо скальпелем и выудит из тебя дрожащими, красными липкими пальцами твою смерть. Враки! Он уже не вынет из тебя твою смерть; она уже в тебе, хоть еще и вне тебя. Она уже летит к тебе, и этот полет ни ты, ни кто другой не смогут остановить.

– Макаров! Ты чего! Впереди рейхстаг!

Иван обернулся на крик, вытер лицо кулаком. Размазал по нему сажу и грязь. Белки горели бешено.

– А чего я?!

– Отдохнуть захотелось?!

– А тебе-то чего, больше всех надо?!

Оба, Иван и друг его, лейтенант Корнилов, орали друг на друга -- ни для чего, ни зачем: взбодрить, напугать, исхлестать руганью, чтобы усталость криком смыть, чтобы -- страх в себе убить: страх быть убитым в последний день войны.

"Вот, сподобились биться-рубиться, когда многие наши -- уже птичек ртами ловят, в эшелонах на Восток трясутся! А мы..."

Не удалось додумать, до пепла искурить мысль. Бросил ее на землю, недокуренную папиросу. Развернулся. Еле увернулся от близко летящего свиста.

На войне он привык к тому, как гадко и остро свистят пули.

Остро и резко.

Резко и просто.

Просто и рядом.

Рядом и...

Он вытаращил глаза. Прямо на него бежал солдат.

Немец бежал.

И у немца глаза вытаращены.

Иван глядел на бегущего немца, в лицо ему.

Ему почудилось: на себя глядит.

"Зеркало. Мое зеркало".

Секунды стучали, в них вмещались века.

Пули свистели. Стреляли наши. Стрелял враг. Стреляло небо. Стреляла земля.

Он думал, что он привык на войне к смерти.

Бежал навстречу немцу.

И немец бежал к нему. Все быстрее и быстрее.

Неотвратимо -- бежал.

"Куда он? Куда мы?! Зачем?!"

Все ближе Иван видел лицо немчика. Молоденький совсем. Ребенок. Щеки ввалились.

Все быстрее и быстрей.

"Этого быть не может. Чтобы мы..."

Гюнтер ничего не видел в дыму.

И, чтобы видеть, чтобы разом все кончить, он выскочил из-за руин и побежал.

Сначала медленно. Потом живее стал перебирать ногами.

Ноги обрадовались бегу.

Глаза устали щуриться, ища цель, руки устали стрелять. Все тело устало. Сердце устало? Не было сердца. Уже не было. Что же тогда билось внутри?

Почему он выбежал из укрытия? Побежал вперед, грудью вперед?

Почему в крови умер страх? Улетело, испарилось чувство собственной жизни -- и осталось разлитое под чугунным небом, растворенное в железном дыму, как в кислоте, чувство: скорей бы, все равно?

Он бежал, автомат в руках, штык направлен вперед, и вся жизнь направлена вперед, к быстрому, вот сейчас, еще немного, концу. Смерть не железная. Смерть живая. Она еще живее жизни. Последний вдох! Нет, еще не последний.

"Сейчас добегу и воткну в него штык. Страшно? Да. Страшно. Но я устал. Я очень устал. Я. Больше. Не могу".

Совсем близко Гюнтер увидел лицо русского солдата.

Оно полоснуло по нему наискосок, разрезало его молнией, разрубило саблей пополам: он узнал это лицо.

Иван понял: сейчас его проткнут штыком.

Он увернулся и выстрелил.

Попал немчику в плечо. В левое.

Немчик заорал, безобразно распяливая рот. Во рту не хватало резца -- черная дыра крика ли, улыбки. Иван отбросил в сторону автомат и цепко схватил немца за запястья. Железные руки, чугунные глаза. Ему удалось отвести дуло вбок. Очередь прошила небо. Иван стал выворачивать автомат у фашиста из рук. Ему показалось -- кости захрустели. Немец оскалил зубы. Они странно блеснули в дыму, на измазанном сажей мальчишеском лисьем личике. "Ах, злой лисенок, волчонок. Ты моя смерть? Врешь! Это я тебя убью!"