Шрифт:
– Сядьте вот так, - Юрий облокотился на стол.
– Смотрите вдаль. Да, вот так, хорошо.
– Зачем вы фотографируете меня? Для выставки?
Юрий перестал снимать, глядел в глазок объектива.
– Нет. Для себя.
– Вот как? Я вам так понравилась?
Смотрела прямо в глаза, беззастенчиво, весело.
Юрий не мог скрыть правды.
– Очень. Вы очень...
– Теперь он искал слово.
– Очень... В вас такое... несмотря на то, что...
– Несмотря на то, что у меня все умерли. Продолжайте. Мне нравится вас слушать.
Теперь она положила руку на его руку.
– Я так не смогу снимать, - беспомощно сказал он.
– А вы знаете, что я очень старая?
– спросила она.
– Вы все... врете...
– Ну точно старше вас! Я помню войну, а вы не помните!
– Я тоже помню. Когда война закончилась, мне было уже четыре года.
Он сделал еще два снимка и затолкал фотоаппарат в футляр.
– Целых четыре года. Взрослый мальчик.
Ее губы опять сморщила милая, легкая, порхающая улыбка.
– А как вас зовут?
Она всплеснула руками.
– Болтаем, а даже не познакомились! Беда со мной! Это я виновата.
– Она протянула руку.
– Мария. Можно -- Марыся.
– Юра. Просто -- Юра.
– Юра.
– Марыся.
Он все еще держал ее руку.
– Вы так меня никогда не отпустите!
– воскликнула Марыся.
– Может, и не отпущу.
– Но у вас жена!
Красным веселым светом горело в бокалах под солнцем душистое, славное кьянти.
– Жена не помеха.
– Вы легкомысленный!
– Уж какой есть.
Солнце клонилось к закату. На всю веранду раздался голос гида -- по-итальянски и по-русски он зычно возглашал:
– Уважаемые советские туристы, дорогие русские друзья! Обед закончен! Сейчас мы с вами садимся в автобус и едем в собор святого Петра! Там мы с вами увидим великую архитектуру несравненного Микеланджело Буонарроти и великие Врата смерти божественного Джакомо Манцу! Поспешите! Prego, presto, signore, presto, presto!
Юрий и Марыся вздрогнули и отпрянули друг от друга.
– Ну вот и все, - тускло, не своим голосом сказал Юрий.
– Да. Вот и все, - спокойно подтвердила Марыся. Она быстрее него овладела собой, снова тронула кончиками пальцев плотно заплетенную, обнимавшую смуглый лоб серебряную косу.
– Я должен идти.
Он беспомощно развел руками.
Она встала из-за стола. Встал и он. Ее платье уже совсем высохло и спадало с плеч торжественными, античными складками.
Когда она вставала, подол на миг завернулся, и Юрий увидел грубые, страшные белые шрамы на голени и над коленом.
– Идите. Стойте!
Марыся пошарила в сумочке и вынула визитку.
– Здесь адрес и телефон.
– Ей еще удавалось держать себя в руках. Ее губы продолжали весело улыбаться.
– Звоните! Пишите! Сделаете фотографии -- пришлите! На память!
Юрий сделал шаг от стола. Обернулся.
Он понял -- он уходит от счастья, от радости, от женщины, сужденной ему. От той жизни, которую он должен прожить, но уже не проживет никогда. От самой важной, главной, единственной жизни, полной смысла, чуда, дней и ночей, огней и любви. От тайны, которую разгадать мог только он, и, разгадав, прижать к сердцу, дышать в нее, разгаданную, горячими губами.
На глазах у туристов и гида он рванулся к Марысе, обхватил ее руками, облапил, как медведь, прижимал к себе до хруста костей, покрывал поцелуями ее влажное загорелое лицо, ее пьяные плачущие глаза, ее смеющийся рот, и шептал, и бормотал: ты не забудь меня, ты только не забудь меня, ну я прошу тебя, ты помни меня, помни, помни, помни меня.
И черноволосая официантка, прижав ладонь ко рту, смотрела, как маленький раскосый иностранец с фотоаппаратом, как сумасшедший, целует, целует, целует донну Марию Даллес, не может оторваться, как они обнимают друг друга, как прощаются навеки.
Если Юрий начинал думать об этой встрече -- он зажмуривался, не мог смотреть. Фотограф, не снимай больше мир! Он слишком ярок для тебя, тусклого и скучного! Дикое солнце висело перед глазами, ходило взад-вперед медным начищенным маятником, причиняло зрачку боль. Он открывал глаза -- мир мотался перед ним мокрым ярким бельем на веревке, и сквозь колыханье он видел смерть -- ту, что приходит ко всем, и каждый горделиво и наивно думает: ко всем придет, а ко мне не придет.
Марыся. Марыся. Марыся! Трясясь в автобусе, в поезде, летя в самолете, вышагивая по осенним полям в старенькую школу на окраине села -- фотографировать детей первого сентября, он повторял ее имя. Он вел по раскисшей шоколадной грязи излизанной дождями проселочной дороги машину, свою разболтанную, погремушкой грохочущую "Ниву", и шептал, шептал имя -- заклинаньем, молитвой, ругательством, божбой. Его живая кровавая сердцевина сполна уместилась в шесть маленьких букв; он боялся -- звуки рассыплются от неверного выдоха, и жизнь по капле вытечет из него и не вольется обратно.