Она еще один глоток сделала. Скулы ее горели. Она опустила глаза, и он увидел: у нее ресницы тоже седые, белые, как у альбиноса.

– Я была замужем. И у меня тоже было двое детишек, как у вас.
– Подняла глаза. Они насквозь были высвечены ярким, жестким светом. Он видел дно ее жизни, ее души.
– Мой муж занимался автомобилями. Процветал. Девочки очень красивые... были.

– Были?

Он уже все понял.

– Мы все разбились на машине. На его новой машине. Он дорого купил. Самую новую, последнюю модель. Очень красивая машина. Как женщина. Такие женские формы. Плечо... бедро...
– Она повела в воздухе рукой. Он не понимал, шутит она или нет.
– Мы поехали во Флориду. На океан. На пляжи. Я хотела показать девочкам океан. Искупаться. Вдоволь накупаться в теплом море. В синем море. На просторе.

Он понимал: она говорит сейчас, просто чтобы говорить, чтобы выговориться. Застыл. И граппа куском льда застыла в бокале.

– Муж водил машину хорошо. Даже очень хорошо. Ездил быстро, но грамотно. Он безупречно водил машину. Не придерешься. Мы сначала хотели приехать в Новый Орлеан. Девочкам показать город. На подъездах к Новому Орлеану на встречную выехала грузовая фура. Она снесла нам весь левый бок. Я сидела справа, на заднем сиденье. Муж и Дези погибли сразу. Лили еще жила трое суток. Еще жила. Пока она жила, жила и я. А потом я умерла. А потом меня воскресили. Но я до сих пор не знаю, зачем.

Она одним жадным глотком выпила граппу. Зажала рот рукой. Так сидела, закрыв глаза. Юрий положил руку на ее руку.

– Не тоскуйте. Это все жизнь.

– Да, - кивнула она, - это все жизнь.

Прикоснулась к темной бутылке прямо перед собой. Слабо улыбнулась. Ее улыбка улетела мотыльком-однодневкой.

– Еще нальем? Это хорошее кьянти. Я люблю кьянти.

Юрий разлил красное вино. Осторожно поставил бутылку на стол.

– Вы здесь живете у друзей?

– У друзей. В семье. Это родня моей бывшей хозяйки. Они ухаживают за ее могилой. А это ее кафе.

Она кивнула на столы, на стулья, на гудящую речами и смехом веранду.

– В каком смысле ее?

– В прямом. Она была его владелицей. Еще до войны. Я всегда приезжаю сюда, заказываю кьянти и долго сижу. Вспоминаю.

Опять эта просящая, умоляющая простить улыбка.

Юрий осмелел.

– Как вы можете приезжать на могилу убийцы?

Женщина опустила голову под тяжестью серебряных кос.

– Могу. Вот так, могу.

– Почему?

– В том аду, - голос русской был ровен и даже весел, будто бы она не о войне рассказывала, а о партии в гольф, - любое человеческое отношение уже было счастьем. Можно сказать, я была счастлива.

– Счастливы? В Освенциме?

– Да. Счастлива. В Освенциме. И я тогда была не просто молодая -- я была ребенком. И я была жива. И меня хорошо кормили. И ко мне хорошо относились.

– Вот как, - Юрий сжал кулаки под столом.
– За тарелку супа вы полюбили эту нечисть?

– А что вы хотели бы? Чтобы я пошла и убила из игрушечного автомата коменданта лагеря?

Ему нечем было крыть. Он опустил голову.

– И она не одну меня спасла. Она спасла еще одного человека. Мальчика. Как это, - она искала русское слово, - новорожденного, да, младенца.

– Младенца?

– Ну да. Его родила одна девушка. Еврейка. Родила и ушла в газовую камеру. А ребенка усыновила моя хозяйка.

Юрий положил руки на стол и опять сцепил кулаки.

– За две спасенных жизни -- тысячи расстрелянных и сожженных? Хороши ваши весы!

Женщина провела пальцами по гладкой, ухоженной щеке. "Женщина без возраста, - подумал Юрий, - кремами мажется, молодится, ну да, богатая, муж погиб, состояние осталось. А как хорошо сидит! Вот сейчас надо снимать".

Его руки беззвучно вытащили из футляра фотоаппарат, как пистолет из кобуры. Он навел объектив, поставил выдержку -- бессознательно, увлеченно, не сводя с белокосой дамы глаз.

Она увидела, что он делает, отняла руку от лица и беззвучно рассмеялась. Повернулась к нему в профиль. Он снимал, снимал и снимал. Аппарат тихо щелкал.

– Вы правы. Это неправильные чаши весов. Очень неверные. Каждый человек эгоист, да? Каждому -- дороже всего его жизнь?
– Она вздохнула.
– А вы верите в то, что великий грешник может стать святым? Убийца -- стать святой? Нет? Да?

Юрий опустил фотоаппарат. Поправил выдержку.

– Что вы молчите? Да или нет?

Он опять направил на нее объектив. Как дуло. Она вздрогнула.

– Да. Верю.

Она облегченно выдохнула. Поправила косы.

– А я не только верю. Я знаю. Это не миф. Не сказка. Я видела, как рос этот мальчик. Я приезжала сюда. Я видела, как эта женщина, эта, - она опять искала слово, - собака... сука... простите... стала женщиной. Матерью. Как в ней родилось сердце. Как она сама в себе родила человека. Не все преступники способны на это. Она смогла.