Белокурая шлюха уже стояла перед черным юнцом. Прямо под пистолетным дулом. Протянула руку - и схватила пистолет за ствол.

И так держала его в руке.

А потом взяла да и придвинула лицо свое, рот свой к черному дулу.

И дуло - в рот взяла. Губами обхватила.

И стала сосать: бесстыдно, похабно.

Скулы черного парня налились алым, потом резко побелели. Потом он вспыхнул еще жарче и выдернул пистолет у белокосой изо рта. А она захохотала в голос - нагло, громко, насмешливо, хрипло, обидно.

А потом крикнула:

– Что! Слабо?! Слабо со мной?! Вон из моего кафе!

И ее рука вытянулась в направлении двери, и так она застыла.

Застыли ее внезапно ставшие широкими, огромными ледяные, совсем не итальянские, северные глаза. Зрачки в парня впивались клещами.

Черный парень повертел в руке пистолет.

Люди на полу стонали, умирали.

Легко раненых и тех, что убереглись от пуль, давно след простыл.

Остался только Гюнтер, и его бутылка кьянти, и его недоеденная макрель на фарфоровом блюде, и резаная, в креманке, тосканская груша, щедро посыпанная сахарной пудрой и политая медом.

– Ты, - прищурился парень и оскалился волчонком, - ты... ты...

– Ну, я, - сказала белокосая.
– Я, Лилиана Николетти, хозяйка этого кафе. И если ты выстрелишь хотя бы раз еще, я врежу тебе по шее!

– Да? Правда?

Парень оскалился еще шире. Все зубы на виду, желтые, мелкие.

– Сучка! Тогда я застрелю тебя!

Рука ожила. Пистолет ожил. Теперь дуло было не в губах белокосой. Касалось ее белого, чистого высокого лба.

– Черт, - сказал тихо Гюнтер, - черт, черт, черт...

Рассуждать было некогда. Он ринулся вперед и заслонил собой итальянку. Снова вскинул руку в приветствии. Его лицо и его душа отвердели.

– Я фашист из Германии.
– Говорил на плохом итальянском камень, а человеческие уши слушали каменную речь.
– Это моя невеста. Я приехал к ней. Мы обручены. Если вы убьете ее, я убью вас всех.

"Чем?
– подумал сам о себе.
– Голыми руками?"

Гюнтер, не колеблясь, поднял, ладонью вперед, левую руку.

На его пальце блеснула серебряная полоска.

Он демонстрировал черным парням, мертвому черному коту на стене и умирающему залу тонкое серебряное обручальное кольцо.

Там, в Германии, он обручился с юной Аги Брунсвик, девушкой из венгерской эмигрантской семьи. Наплевать на Аги. Сейчас надо делать то, что надо.

Неотрывно глядя на руку Гюнтера, итальянка тоже медленно, как во сне, подняла руку. На ее руке тоже мерцало кольцо. Только не серебряное, а золотое. Плевать. Плевать. Они сослепу не разберутся, что к чему. Не поймут. Важно остановить бойню.

– Видим, - черный парень сплюнул на пол. Затолкал пистолет в кобуру.
– Не слепые! Любись со своей девушкой! Мы добрые!

– Не вы добрые, - жестко поправил парня Гюнтер, - а я - из Связки. Если бы ты меня застрелил, или ее, - кивнул на белокосую, - назавтра приехали бы мои люди из Германии и нашли бы тебя хоть на дне колодца. Сгинь!

Они с итальянкой стояли рядом, рука в руке, и впрямь как жених и невеста. Видели черные спины уходящих парней. Гюнтер слышал, как белокосая тяжело дышит.

– Так, - сказала она прокуренным голосом, - сейчас за ними закроется дверь, и займемся ранеными.

– И мертвыми.

– Да. И мертвыми.

Вместе они стали делать то, что надо было делать немедленно: оттаскивали трупы к стене, накрывали сорванными с карнизов гардинами, разрезали скатерти на бинты, перевязывали раны. Белокосая обрабатывала раны вином, за неимением медицинского спирта.

– У тебя есть коньяк?
– спросил Гюнтер.

– Есть. В подвале.

– Принеси. Коньяком лучше.

Она сбегала и принесла сразу три бутылки: две в руках, третья под мышкой. Гюнтер краем глаза успел заметить: а коньяк-то прекрасный, двадцатилетней выдержки. "Боже, этот виноград собрали еще во времена красной русской революции. Черт знает как давно! Еще до моего рожденья. Жалко".

Раненый в живот. Он впервые видел раненого в живот. Развороченные кишки. Синие, красные, бьются, переливаются. Гюнтер, мальчик, тебя сейчас вырвет. Держись. Он заталкивал в разъятое чрево человека грязную скатерть. Все равно ты умрешь через час, два, три - от болевого шока, от потери крови. Все напрасно. Кому суждено умереть, тот умрет.