Выпустив офицеров, Славка напоследок оглянулся и поймал широко распахнутые любопытством блестящие глаза не ожидавшей такого девчонки. А личико-то у "Гюльчатай" ничего, красивое, и шея длинная. Что там на эту тему у Михаила Юрьевича?
– "Черны глаза у серны молодой, Но у неё глаза чернее были...".

И зачем Славка подмигнул?

ДВАДЦАТЫЙ ДЕНЬ.

Далеко-далеко в темноте лениво перебрёхивались собаки. Осевшая к ночи влага щекотливо залепляла брови и нос, прохладно нежила шею. За служащей окном артиллерийской пробоиной в бетонной плите забора давно никаких признаков жизни - дорога не магистральная, серая полоска обломанного по краям асфальта плавно выгибается и тонет в зарослях, в глубине которых парят горячие источники, на которые днём чеченки ходят стираться. Посмотреть бы, как они, эти источники, выглядят. А, может, и искупаться - вдруг целебные?

Этот пост при въездных воротах: прошитые и промятые пулями и осколками тяжеленные железные створы, за которыми на средневековый манер наклонно вкопаны в землю трубы - если грузовик брюхом налетит, то так и останется, как жук на иголке. На противоположной стороне от ворот мутно высвечивается когда-то белая двухэтажка с напрочь выломанными окнами и дверьми. На её крыше тоже стационарный пост, с которого днём в бинокль хорошо просматривалась промзона: километры и километры давно разбомбленных и разграбленных заводских руин с новеньким куполком мечети и нефтяными факелами. Сейчас факелы, наверное, ещё виднее - небо с того края розоватое.

За спиной, в окружённом двойной колючкой дворе, из незнакомого, размашисто-длиннолистого кустарника осторожно пощёлкал соловей. Помолчал, помолчал, и выдал трель: "Чу-фи, чу-фи, чи-чочочочо-чок-чок, чуфиирррр"! Тотчас же из-за забора через дорогу откликнулся другой: "Чирри-чу, чир-чу, чир-чу-чу, чок-чок-чок-чок...". Ну, братцы, какая ж сейчас красота пойдёт! Если, конечно, дурная стрельба не распугает.

Выставив на кирпичном бруствере шипящую и иногда что-то вдруг неразборчиво выкрикивающую радиостанцию так, чтобы была на расстоянии вытянутой руки, Иван Петрович попытался поудобнее притереться к дерматиновой спинке изодранного автобусного сиденья, пристроенного под крышей постовой будки. Разгрузку он снял, оставшись в бронежилете, автомат на коленях - обход не раньше часа, можно слегка, вполглаза, покемарить.

"Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат..."

"Чу-фи, чу-фи, чи-чочочочо-чок, чу-фи-ирррр"! В первый и последний раз такого Иван Петрович наслушался в Орле, где гостевал с семьёй у брата в ... да, восемьдесят третьем. Эх. Когда ж это было! "Чирри-чу, чир-чу, чок-чок-чок...".

"Пусть солдаты немного поспят..."

Служба в органах бывает розыскная, бывает караульная. И выбираешь её не ты, а она тебя. И этот расклад вовсе не надуманный, не от сиюминутного желания или выпавших обстоятельств, а от врождённых качеств. Так точно есть собаки "охотничьи", с чуткими длинными носами и большими ушами, а есть "цепные", недоверчиво рыкающие, предупреждающе зубастые. Вот так и милиционеры делятся по породам - на "легавых" и "рексов". Существуют, правда, ещё и боевые псы, выведенные специально для драк, и в перестройку в органах появились ОМОНы и СОБРы.

Иван Петрович из "цепных", вся жизнь прошла в караулах и конвоях, где главное - не перегореть, не устать заранее. И, что тут спорить, для этого особые нервы нужны, толстые-толстые: для засады-то, многочасовой, многодневной, а если необходимо, то и многомесячной. Чтобы быть уверенным в своём конечном перетерпении, своей пережилистости над преступником, убеждённости в том, что когда "это" произойдёт, "это" не окажется "вдруг", и он, как капкан или как самолов, сработает точно и безотказно. Так что полубдеть-полуспать с прищуренными, ловящими только движение, глазами, с расслабленным слухом, настроенным только на новый, малейше отличный от фона звук, у Ивана Петровича все двадцать пять лет очень даже получалось. Любое шевеление или ничтожный шорох - и он не вскакивал, не дёргался, а только приподнимал оружие, из-под приопущенных век высматривая опасность. Именно опасность, ибо с этими же годами опытно накопилась убеждённость в том, что всё новое в карауле чревато, ибо милиционер и блатной - как пёс и волк, враги непримиримые, насмерть, и только ментовская взаимопомощь против общака - единственно реальная защита. Иван Петрович даже "красных" зеков всегда сторонился и брезговал, не веря в искренность "сотрудничающих с администрацией". Ну, а, тем более, с чего бы это аферистка, выманивающая у восьмидесятилетних инвалидов войны их последние крохи, или педофил-насильник, вдруг да "встали на путь исправления"? Волк есть волк, это его природа. Как и у пса.

Кстати, взводный точно так же осматривается, не крутя головой. Значит, тоже в засадах посидел.

А вот откуда-то снизу и третий соловей подключился: "Юи-лит, юи-лит. Юрь-юрь-юрь...". Первые аж взвились, и пошло, поехало: "Чу-фи, чу-фи, чи-чочочо-чок"... "Чири-чу, чири-чу, чок-чок"... "Юи-лит, юи-лит"....

Конечно, из-за возраста его стараются пристроить на спокойные места, с меньшим риском для всех. Но, из-за нехватки личного состава, постовую службу отряду приходится нести по усложнённой схеме: четыре часа через четыре - днём, три через три - ночью, и, с учётом хозработ, выходных на все шесть месяцев командировки никому не предусмотрено. Вообще. Даже болезнь - предательство. Поэтому вчера он в паре с Сергеем-Сержем опять потел на ОКПМ.

Утром всё шло монотонно, рутинно, единственное событие - колонна ОБСЕ: белые джипы и белые КАМАЗы с красными крестами, мигающие и воющие "волги" сопровождения. На перекрёсток заранее подъехали "чехи"-гаишники. Тоскливо пожаловались, что ночью у них убили лейтенанта. Застрелили прямо на дому, при жене и детях. Забрали оружие, машину, доллары....

А во вторую смену, когда поток резко спал, и теряющее злобу солнце помаленьку оседало в дальнее пылевое марево, так и вообще потянуло расслабиться. Притоптанная в несколько смен, земля перекрёстка казалась уже "своей" территорией, да и большинство проезжающих автобусников, водовозников и грузотаксистов знакомы - здороваются, лебезят, напрашиваются на мелкие услуги, подвозя на заказ сигареты, воду.

Серж с запозданием отмахнул поравнявшейся с ним чернильно-синей "девятке" с напрочь затемнёнными стёклами, водитель резко ударил по тормозам, и в "девятошный" багажник сходу вдавился серебристый квадратный нос "тридцать первой" "волги". Визг, хлопок и особая секунда тишины, в которую всем неучастникам ДТП становится азартно весело. Красное и белое крошево задних и передних фонарей, быстро растекающаяся лужа из-под смятого радиатора, кривые лица выбирающихся из распахнутых плавников-дверок. И вопли, точнее, уходящие в ультразвук теноровые горские трели.