На третий день, вечером после затянувшихся похорон, Алексей, Николай и ещё четверо ребят, немного выпившие за помин, разломали плохо сваренную подвальную арматурную решётку на прутья и с обеих сторон подошли к арке. Две цыганки и парень, примерно их возраста, разом всё сообразили и молча бросились бежать к стоящим возле магазина белым "жигулям", из которых навстречу спешило два толстопузых "романэ". А ещё через минуту под оранжево-синие метания "мигалок" напавших укладывали в грязный снег неведомо с какой скоростью подоспевшие стражи правопорядка.

– Два года. Два года за эту тварь! Ведь все же знают, что он наркоторговец!

– Все знают, что все цыгане наркоторговцы. И что? Два года - это ещё будет здорово, это только если "борьба" закончится, и им условные сроки влепят. Может, ещё и какая-нибудь амнистия выпадет.

Алексей Тихонович всегда молчал, и Саша, обнимая мать, только кривила губы. А вот Анна Константиновна всё задавала и задавала торопливые вопросы. И материнские слёзы катились, катились мутными толчками по чёрным тушевым дорожкам. А потом неблёсткие капельки быстро смаргивались и с Сашкиных ресниц. Упорно смотрящему через их головы в затюленное окошко Славке казалось, что точно такие же дорожки чернятся у него самого, только изнутри, зажигая трудно терпимый огонь в щеках и горле. Мать и дочь, одинаково красноносые, заглядывая в его ускользающие глаза, просили, требовали, ожидали от него какого-то чуда.

А чем, собственно, мог помочь младший сержант со стажем в МВД неполных шесть месяцев? Вообще, он в ещё только что формирующемся полку ППСМ Областного ГУВД оказался после непрохождения по баллам на юрфак Кадровой академии. Ох, и обида тогда достала: ведь всё сдал на четвёрки, даже сочинение! И, главное, с теми же результатами на платное отделение - пожалуйста! Он даже не поленился прийти и посмотреть на зачисленных счастливчиков: конечно же, на государственном - сплошь деточки гор- и обл-исполкомовцев. Торгашеские ляльки - за бабки, а таким "уличным", как он, честно посоветовали: раз льготы для отслуживших кончились с Советской властью, то на будущий год лучше поступать со службы в милиции. Куда, в свою очередь, вытатуированные на плече дембельские крылатые "ВДВ" - всегда лучшая рекомендация.

Да, по его просьбам замполит, то есть, замкомполка по работе с личным составом, периодически звонил в СИЗО, узнавал о здоровье, настроении, просил контролировать и, по возможности, защищать "детей" от блататы. И после каждого такого звонка в доходчивых выражениях объяснял Славке, насколько ему нужны чужие проблемы. Однако через восемь-десять дней опять обречённо звонил и узнавал, просил контролировать и, по возможности, защищать.

– Черкасов, а самое заклёпистое в этой ситуации то, что я уже заранее знаю, что добром твои ходатайства не закончатся. Опыт психолога и интуиция милиционера подсказывают, что рано или поздно и сам ты преступишь закон на почве этой вот "национальной неприязни". Заразная она штука, типа туберкулёза. А если, вдобавок, тут амуры крылышками бяк-бяк-бяк.... Но почему, спрашивается, если я это знаю, всё же сую свой палец в мясорубку? Как ты думаешь?

Славка смотрел в одутловатое, веснушчатое лицо с тёмно-рыжими усами и думал: ну какой же замполит мировой мужик, настоящий слуга царю, отец солдатам, такие никогда никого из своих не сдают. Поэтому редко поднимаются выше майора.

– А, скорее всего, вы, Виктор Иванович, и сами этим больны.

– Молчать! Марш из кабинета!

Опыт психолога и интуиция милиционера не подвели: неделю назад, когда остановленные около семидесятой школы для поверхностного досмотра цыгане начали совсем уже вызывающе дерзить, Славка схватил за синий мохеровый шарф самого крупного и, под визги и вопли подряд беременных многодетных матерей, несколько раз всадил кулак в пенящиеся кровью золотые зубы. Лейкопластырь с костяшек быстро отклеивался, комвзвода никак не мог употребить хоть одно литературное слово, его рыку тенористым эхом вторил комроты, комбат молча синел своим очень выпуклым лицом, а замполит издалека разводил руками. Заявление потерпевшего покрыли объяснительной, и тощая чёрная папочка двинулась по инстанциям.

– Черкасов, я ж тебе говорил, практически пророчил? Даже скучно стало, когда узнал. Как же так - при стольких свидетелях милиционер избивает гражданина? Какого-такого наркоторговца, от каких-таких школьников это известно? Где изъятые вещдоки? А без них всё только недоказуемая лирика. И что ты при избиении гражданина говорил про обезьян и смуглый цвет его ягодиц? Теперь дело о "национальной неприязни" вряд ли ограничится внутренним расследованием со взысканием. Да и что с тебя взыскивать? Лычку? Ох, сколько ж мне всё за вас, олухов, терпеть? Когда ж, наконец, на заслуженную пенсию, огурцы, перцы и георгины выращивать? Поверь, я таких бы, как ты м... чудаков, собственными руками. Вот этими руками бы п... порол. Но, Черкасов, ты ведь наверняка надеешься на то, что дуракам везёт, а счастье улыбается влюблённым? Что ж, бывает такое, случается, к сожалению. И поэтому ты, вместо психиатрического освидетельствования, сейчас немедленно побежишь, нет - полетишь в штаб, а в полёте изысканным почерком начертаешь рапорт о страстном желании отправиться в командировку по поддержанию правопорядка на территории Чеченской республики. Ну, и что с того, что наши уже давно отправлены, ты придаёшься ОМОНу. Черкасов, бегом - марш!

Поднявшись с Сашей через воняющую кошатиной черноту подъезда, Славка заходить категорически отказался. Завтра, завтра у них будет целый день, и потом ещё день, а сегодняшний вечер он обещал матери. Вот-вот - "вечер"! Вспомнил о сыновнем долге ровно в двенадцать.

Почти бегом закосил круг площади Станиславского, знакомыми с детсадовского возраста дворами выскользнул на Плахотного. Гребешок серых серийных панелек, за которыми по ту сторону трамвайной линии рассыпался частный сектор, отблёскивал слепой сплошью спящих стёкол, и только у них на кухне ярко желтел ещё бабушкин абажур. Мама, наверное, и не ужинала.

Странно, но Вера Павловна словно даже обрадовалась, узнав, что проступок сына обернулся шестимесячной командировкой: "война там уже кончилась"... "проверите свои чувства"... "сам на свадьбу заработаешь". И все эти дни держалась молодцом, совсем не как тогда, когда его забирали в армию. Вот и сейчас она кормила его на третий раз разогретыми котлетами с жареной картошкой, подливая в чай побольше молока, подвигала конфеты, кусочки вафельного тортика, и самозабвенно говорила, говорила. О том, что в следующем месяце она рассчитается с кредитом за холодильник и можно будет взять микроволновку, о том, что в подъезде опять выломали замок и исписали гадостями дверь у соседей, и о возможном госзаказе для их Сиблитмаша. И про то, как Путин в Берлине опять "им" всё прямо высказал, а Европарламент ответно пригласил латышей... куда-то... туда.... Славка слушал, слушал и придремал. Растолканный, в раскачку добрёл до диван-кровати, как-то разделся и рухнул поверх одеяла. Вера Павловна попыталась его укрыть, потом выключила свет. Но сразу не вышла, а, крестно зажав ладошками рот и раскачиваясь, смотрела на не вмещающееся в длину большое сильное тело своего "мальчика", на его высоко выстриженный затылок, упавшую на пол руку с зажатым мобильным телефоном.