Уличный фонарь косо делил комнату на неравные части. По стене над диваном сплошь пестрели плакаты и постеры с лохматыми кожаными и татуированными гитаристами. Из её молодости узнаваемы только "Deep Purple" и "Scorpions", остальное уже Славкино. На светлополированном столе, за которым с окончания школы никто почти и не сидел, вокруг переносного проигрывателя теснились стопки дисков, ворохи глянцево пустых журналов с суперменами и красавицами, но тут же рядом белели разворотами реально читаемые "Основы юриспруденции" и "История Государства Российского". И серебристо поблёскивал скрученный пружинный эспандер.

С противоположной стены, из-за шифоньера на Веру Павловну внимательно скосил свои карие очи поручик Михаил Юрьевич. Этот портрет-копия - единственная память об отце, художнике-проектировщике с их КБ. Сколько ж тогда подруги учили и вразумляли - мол, какой-никакой, а мужик, муж, где лучше-то? У каждой дома своё, но терпят же все, а она вдруг на такое - разводиться! Чем только не пугали, чего не пророчили. Но, ничего, и одна справилась, вырастила сыночка, подняла красавца и богатыря, и ещё, Бог даст, выучит. Станет её мальчик прокурором, будет расследовать самые запутанные преступления, как мечтает, - она ведь всё на это отдаст, верёвкой сплетётся, а выучит, лишь бы поступил.

И, ох, как же только его увлечение некстати! Эта девочка... ну, да, она и хорошая, и милая, и умненькая, но... не вовремя. Вот закончил бы пару курсов, тогда б.... Однако в лоб об этом сейчас нельзя, только хуже получится, сейчас он всё равно ничего не услышит. Ладно, авось, небось, да как-нибудь. Пусть съездит на полгода, глядишь, время что и подправит. Там-то теперь нет войны, теперь не так опасно.

Мобильник с выключенным звуком зазудел, заёрзал, пытаясь вырваться из ответно напрягшихся пальцев.

– Да, Саша, да.

– Ты спал?

– Не. Не помню.
– Голос прорезался не сразу.

– А я вот что подумала: ты завтра весь день занят?

– Сейчас соображу. С утра самое приятное - получить командировочные. Потом на склад, собрать амуницию: форму, бельё, обувки, ну, бронник там, каску, разгрузку. Спальник у меня свой новый.

– Это всё долго?

– Не знаю. Ладно, могу завтра только денежки получить. А снаряжусь послезавтра.

– Завтра, послезавтра ... а после послезавтра вы ... когда?

– Я ж говорил - военная тайна. Время "че". Так что же мы завтра?

– А поедем в Черепаново?

– Поедем. Только зачем?

– Там дядя Вася, папин двоюродный брат, священником служит. Он нас, не дожидаясь загса, без печати в паспорте повенчает.

– Ты этого хочешь?

– Очень.

– Очень-очень?

– Очень-очень-очень.

– Тогда едем.

– М-му! Целую, обнимаю, спи!

Вот-вот, "спи"! Славка с минуту смотрел на свою "нокию", потом прижал к носу погасший экранчик и сунул телефон под подушку. Всласть потянулся и, продолжая улыбаться, захлопал глазами в потолок. "Спи". Вот-вот.

ЗА ДВА ДНЯ.

Нанятый на весь день таксист зарядился их восторгом и с искренним удовольствием оценивал купленные в ЦУМе платье и туфли для невесты, сам выбирая на центральном рынке фрукты, показывал, где самые свежие цветы. Славка в своём яро-пятнистом дембельском камуфляже с лихим голубым беретом на затылке, и Саша, лёгкая, светящаяся как облачко, в чуть кремовом, мелко сборенном японском шёлке, раздвигали встречных метра за три, и образованный в толкучке коридор не сразу затягивался, упруго давя им в спины любующимися взглядами. Даже каменные бабы за мясными, рыбными, крупяными и овощными прилавками обмякали выветренными, свирепо раскрашенными лицами и перешёптывались, кивая друг другу на счастливых "молодожёнов".

Трасса, вырвавшись за серпантинную тесноту Бердска, вольно развилась, широко обходя берёзовые холмы и просекая изумрудящиеся до горизонта поля озимой пшеницы. Редкие встречные машины со свистящим шорохом ударяли в приоткрытое окно разогретым ветром, и столбы электропередач ровными взмахами проводов отбивали такты сердечного марша.

Вот так быстро и направленно несло Славку с того самого перводекабрьского вечера, когда они, дежурившие около киноцентра "Аврора", помогли трём девушкам избавиться от излишне рьяно клеящихся пьяных парней. Он ещё выслушивал благодарное щебетанье, помогая сесть в маршрутку, а сам уже знал, что залип. Всё произошло с первого взгляда. Просто - раз!
– и даже температура подскочила.... Несколько вечеров засады обернулись удачей: Славка заметил за узорами замороженного стекла ПАЗика ту самую белую песцовую "зимушку", впрыгнул на подножку, - и встречи со студенткой истфака педагогического университета стали неминучими. Дни ускоренно замелькали, сливаясь в единый карусельный разлёт, снег наслоился и стаял, лужи высохли, отсыпались белые конфетти черёмух и ранеток, а они, кажется, и не успели даже всмотреться друг в друга, а не то, чтобы "узнать, как следует". В этом, нерассуждаемо властно повлёкшем потоке, его жизнь словно бы обрела логику исполнения неких пророчеств. Даже загибы нежданных, не планированных ситуаций, только ещё больше убеждали в какой-то высшей правильности, в фатальной предначертанности всего с ним - с ними!
– происходящего. Служба в полку устаканилась быстро и как-то сама собой - в патрулировании, дежурствах, в теоретических занятиях и тренировках по любимой рукопашке она совсем не требовала сверхвнимания, каких-то излишних физических или психических затрат, словно бы просто продолжилась армейская "стодневка". Кто был вокруг? Да нормальные мужики, не пацаны же, ну, чуток попритёрся, отстоял своё пространство, и всё - люди ж везде люди, если ты сам человек. Даже эта командировка в Чечню, опять же, настолько вовремя подвернулась: ведь если б, действительно, из органов турнули - тогда всё, прощай юриспруденция! Так что, и тут всё точно. Всё как нужно. Кому нужно? А ему. И Саше.

Права мама: "сам на свадьбу заработаешь".

Невысокий и легкотелый, с серо-седой бородкой и такой же сизой косичкой, пятидесятилетний отец Василий что-то долго делал в алтаре, важно проходя туда-сюда за открытыми Царскими вратами, а они напряжённо ждали посреди маленького, чрезвычайно уютного сельского храма, хлопая глазами на пёстроту росписей по стенам и своду. Саша шёпотом рассказывала - кто есть кто. В самой вышине куполка, над узкими вытянутыми окошками, вкруг длинной цепи с новенькой, красно-медной люстрой - "паникадилом" - сошлись Архангелы, под ними расположились Евангелисты. Дальше, за спиной, до самого хорового балкончика по тёмно-синему арочному потолку выстроились святые, почти все свои, сибирские, потому что храм так и назывался - "Всех святых, в земле Сибирской просиявших". А прямо над ними Божия Матерь в широко распахнутых руках держала белый шарф - омофор. Он означал Её покровительство над Россией. Справа на стене - сцена Распятия, ну, это-то и Славка понимал, а слева - Вход Господень в Иерусалим. Вернее, въезд на "осляти". Художнику особо удались лица фарисеев, злобствующих в ближнем левом углу. Совсем как живые.