Он повернулся к ней, все еще не остыв от гнева.

– С тобой этого не случится! Либо ты дашь мне слово, что больше никуда не пойдешь одна, кого бы, по твоему мнению, ни увидела, либо я сажаю тебя на самолет до Нью-Йорка.

– Ты не можешь никуда меня посадить. Можешь сказать «убирайся», но не более того.

– Хочешь проверить?

Она взметнулась с кресла, забегала по комнате.

– Почему ты загоняешь меня в угол?

– Потому что ты слишком много значишь для меня, чтобы делать что-то другое. И ты это знаешь.

– Ты бы сделал то же самое.

– Тогда и разговор был бы другим. Мне нужно твое слово.

– Может, мне следовало с кокетством воскликнуть: «О, да это Джей Маддок, преступница в международном розыске, приехавшая убить нас всех», и снова пойти с Джули по магазинам покупать туфельки?

– Тебе следовало сказать «Думаю, это Джей Маддок». Взять телефон и позвонить мне. А потом бы ты последовала за ней. Ты бы постоянно была со мной на связи. Чтобы я не думал, что она может наброситься на тебя и изрезать в клочья, пока я покупаю тебе гребаную подвеску.

– Не смей сквернословить, хотя ты прав. Да. Ты прав. Я не привыкла советоваться ни с кем.

– Привыкай.

– Я пытаюсь. У тебя полмиллиона братьев и сестер, огромная семья. Ты привык. Я много лет жила самостоятельно. По собственному выбору. Я не подумала, что испугаю тебя, я… ты для меня тоже много значишь. Я не могу вынести мысли, что все испортила… с нами… со всеми.

– Я прошу твоего слова. Можешь давать его мне или не давать.

Она снова подавлена превосходящими силами противника.

Лайла сражалась с собой. Когда трое любящих ее людей относятся к случившемуся одинаково, нужно признать, что ее точка зрения нуждается в пересмотре.

– Я могу дать слово. Я попытаюсь помнить, что мне есть перед кем отчитываться, что ему важно, что я делаю. Я могу это сделать.

– Хорошо.

Она выдохнула. Эта история потрясла ее больше, чем она предполагала. Она не возражала против небольшой драки. Но как можно драться, когда она знает, что неправа?

– Мне страшно думать, что я так встревожила тебя и что не слышала дурацкого телефона, когда ты пытался дозвониться. Если бы на моем месте был ты, я бы тоже испугалась и рассердилась. Я отреагировала так, как привыкла реагировать и… Ты купил мне подвеску?

– Тогда это казалось правильным шагом. Теперь я не так уверен.

– Ты не можешь и дальше злиться на меня. Я слишком очаровательна.

– Не могу, но меня до сих пор трясет.

Она покачала головой, подошла к нему, обняла.

– Я слишком очаровательна. И действительно раскаиваюсь.

– Она убивает людей, Лайла. За деньги.

И ради развлечения, подумала Лайла.

– Я могу сказать, что была осторожна, но тебя там не было и ты можешь не поверить. У нее была большая модная сумка, никаких пакетов из магазина, и на этот раз – туфли на низком каблуке. Она ни разу не оглянулась. Шагала, как женщина, которой нужно срочно куда-то поспеть. Она либо живет в этом доме, либо с кем-то встречается там. Мы могли бы сделать анонимный звонок местной полиции.

– Файн и Уотерстон этим занимаются.

– Значит, нам остается ждать?

– Совершенно верно. А завтра мы, как и собирались, поедем к Бастоне.

Он взглянул поверх ее головы на туго набитые пакеты.

– Это все твое?

– Джули виновата! Нам бы стоило отпустить ее и Люка. Она хотела посмотреть работы уличных художников.

– Мы все поедем. С этого момента мы выходим только вместе.

– Хорошо.

Привыкай, напомнила она себе.

– Только вместе.

Может быть, им не следовало так горячиться, но Лайла подумала – как же хорошо выйти всем вместе на улицу, прогуляться! Они шли вдоль моста, под которым текла река. Джули хотелось увидеть побольше картин, которые художники выставляют на улице.

– Она так умно всегда говорит, когда рассуждает об искусстве, – тихонько поведала Лайла Люку.

– Я тоже мало что понимаю. Но вот эта картина, на которую они сейчас смотрят, мне нравится!

Лайла вгляделась в изображение: тихий двор – и цветы, много цветов, они выплескиваются из горшков на фоне стен, покрытых грубой штукатуркой. На картине разыгралась маленькая драма: малыш склонил голову над разбитым горшком, а в дверях стоит женщина.

– Как она по-доброму улыбается, – заметила Лайла. – Ей надо бы рассердиться, но она не может сердиться на своего малыша. Она просто заставит его убрать черепки, а потом они вместе пересадят цветы в другой горшок.

– Я бы сказал, ты понимаешь все куда лучше меня. Тоньше. Писательница, конечно! Но я вижу, что Джули это тоже понравилось достаточно, чтобы она взглянула и на другие работы этого художника.

– А твоя работа? Надо пройтись по пекарням, почерпнуть здешнего опыта, не помешает!

– Я уже заскочил пораньше с утра в пару мест. Попробовал любопытный рожок с шоколадом, получил наводку на несколько тайных пекарен.

– Что в них тайного?

– О! Они вдали от проложенных троп. Там начинают печь пирожные для кафе по ночам. Официально их не продают частным лицам, но случается все.